Монстры

      Губы у Сои мягкие и сладкие. Напоминают мармеладных динозавриков, которых они вчера уплетали за обе щеки напару с клубничной газировкой вместо ужина. Нахоя целует его умело — оба не могут вспомнить, как это началось, когда дурашливые поцелуи в кончик носа и побитые щеки, поцелуи перед сном в лоб превратились в отчаянные, желанные поцелуи в губы — целует его жадно, ненасытно — Нахоя, как и Соя, ни с кем не желает делить брата. Только мой. Нахоя принадлежит Сое, а Соя принадлежит Нахое; они две половинки чего-то неделимого. И каждый способен убить за другого и убить вместо другого.       Им кажется, что в утробе матери они разделились случайно — так не должно было случиться — вместо Нахои и Сои должен быть родиться один правильный ребенок, а не два похожих друг на друга монстра. Они — неправильные, они родились по ошибке, они сами по себе одна большая ошибка в количестве двух штук. Они не люди, они намного хуже. Братья-близнецы так друг друга не любят, не целуются, прячась и зажимаясь в укромных местах, скрываясь от чужих и от своих, не спят вместе, деля одну большую кровать и друг друга на двоих. Они самые настоящие выродки, мерзкие и больные на голову уроды.       Но они продолжают сходить с ума вместе, и грехопадение у них общее. Каждый тянет на дно другого, оба не желают прекращать эти порочные, совершенно развратные отношения. Трахаться с собственным братом, трахать собственного близнеца — это даже не омерзительно в понимании людей и общества в целом, это — как минимум — аморально, а — как максимум — безумно. Люди никогда их не поймут, ведь каждый человек одинок. Каждый человек цел с рождения, а они целые только вместе, вдвоем, дуэтом. Спать со своим близнецом — это как выворачивать собственную душу наизнанку, каждый раз больно и приятно, страшно и необходимо; оба чувствуют, что каждый раз умирают и возрождаются из миллионов крупиц. И Нахоя уже давно состоит наполовину из частиц Сои, а Соя — из частиц Нахои.       Они целуются в темноте под лестницей в баре, пока остальные развлекаются — что аж здесь слышно — наверху. Нахоя не смог отказать братишке, когда почувствовал чужую ладонь на своем бедре и увидел, как Соя тяжело дышит, чуть приоткрыв рот. Почувствовал, чего хочет Соя, ведь он… всегда хочет то же самое. Они по-тихому, незаметно свалили под крики Доракена и смех Майки.       Справа от них кто-то звонко ойкает. Близнецы синхронно поворачиваются на голос. Такемичи. Испуганный, растерянный, как только-только вылупившийся птенец. Стоит и смотрит на братьев перепуганными глазами, и ведь есть на что посмотреть; Нахоя до сих пор прижимает младшего к стене. У Такемичи рушится картина мира, взрывается мировоззрение, и по пизде идет в принципе понимание того, что блятьнахуй сейчас здесь происходит.       Ханагаки даже не пытается что-то сказать, стоит с открытыми ртом и глазами-шарами как лысый желтенький птенчик, такой же общипанный и беззащитный.       — Такемучи, — зовет Нахоя и улыбается.       А у Ханагаки толпа мурашек не то что бежит, мчится от такой улыбки от пяток до макушки и обратно, и сердце готово пробежать марафон по всему телу, вернуться в грудину и остановиться. Такемичи хочет быть сейчас, где угодно, но только не здесь, не под пристальными взглядами близнецов Кавата.       Нахоя смотрит на Такемичи чуть приоткрытыми глазами, но даже этого вполне достаточно, и улыбается. Соя тоже прожигает парня насквозь. Взгляд у Нахои нечеловеческий — демонический. Нахоя — не человек, и Соя — тоже. Они две неделимые сущности одного монстра, самые настоящие выблядки. На Такемичи сквозь глаза близнецов Кавата взирает целое полчище тварей, одна половина сокрыта в душе Нахои, а вторая — в душе Сои, и не дай бог им вырваться на свободу. У Нахои внутри огненная Геенна, а у Сои — Ад, покрытый многовековым льдом.       — Я н-ничего, — запинается от ужаса Такемичи, — н-не видел.       И Ханагаки действительно хочет забыть увиденное, ведь это так неестественно и противно, что он чувствует, как приступ рвоты подступает из желудка к его горлу.       Такемичи, стоя в том злосчастном коридоре и смотря в жуткие глаза близнецов, дает себе обещание: никогда и никому — под страхом смерти, ни одной живой душе — не признается в том, что видел в ту ночь. Потому что знает, что полчище демонов наблюдает за ним и сможет утащить его в любую секунду, стоит только открыть рот. Ведь близнецы Кавата — не люди, монстры, готовые утянуть за собой на дно любого, кто раскроет их маленькую тайну.