Моя проблема Храмцов

На третьем курсе университета мы услышали слух: на пятом курсе у нас будет очень строгий преподаватель. Как и любые студенческие истории, это могло быть всего лишь попыткой нас запугать, но сердце невольно сжалось. Мы хотели знать правду: действительно ли это так или это просто легенда, обрастающая деталями с каждым пересказом. Я ощущала тревогу ещё до того, как наступил день встречи с ним. Я всегда старалась быть прилежной студенткой, не пропускать занятия, но иногда жизнь вставляла палки в колёса. Автобус опаздывал, улица скользкая, сменная обувь и халат вдруг оказывались дома. Я чувствовала, как тревога нарастает с каждой минутой. Двадцать третье апреля — день, который навсегда останется в моей памяти. Начался курс психиатрии. В конце семестра нас ждал зачет, но зачет — это привычный страх. Страшнее было имя преподавателя: Вадим Александрович Храмцов. О нём ходили слухи. Говорили, что он не любит студентов, любит испытывать их нервы, что среди девушек группы он якобы ищет «особенную»… Другие говорили, что у него слишком буйное воображение, и что староста иногда получает от него странное задание. Я старалась отмахнуться от этих историй, но холодок пробегал по спине каждый раз, когда кто-то упоминал его имя. Моё сердце начинало биться быстрее, ладони потели, а дыхание становилось прерывистым. Разумеется, он отдавал предпочтение девушкам. Из двадцати выбирал одну — словно выбирал из них «особую». Старшекурсники рассказывали, что при общении он выражал одно требование: избранная должна быть невинна. Эти слова отложились в голове как холодный камень. Девушки, которые бывали у него дома, никогда не раскрывали, что происходило за закрытой дверью квартиры № 49 на улице Свободы. Никто не знал точно, и именно это отсутствие информации делало слухи особенно зловещими. Каждый рассказ о Храмцове, каждое шёпотом пересказанное событие от старших студентов отдавало холодом в сердце. Я ощущала, как тревога сжимает грудь, дыхание сбивается, ладони потеют. «Не могу представить… что если это правда?», — думала я, ощущая нарастающее напряжение. Утро двадцать третьего апреля началось катастрофически: я проспала. Сердце сжималось от паники, когда я увидела на часах 6:00, хотя будильник должен был сработать раньше Чтобы не прийти на занятия неподготовленной, я схватила старый учебник по психиатрии. Сердце билось быстрее обычного: я не знала, о чём будут спрашивать на первой паре. Прошлая группа уверяла, что готовиться не нужно, что опрос будет необычным и почти не связан с предметом. Но эти слова скорее тревожили, чем успокаивали — в голове крутились мысли: «А вдруг это ловушка? А вдруг они что-то умалчивают?» Я села на кровати, открыла учебник и начала читать, пытаясь заглушить страх рациональным подготовленным знанием, но тревога сжимала грудь, не давая сосредоточиться. Мы не знали, пригласил ли он девушку из сорок третьей группы к себе домой — она никому не рассказывала, что происходило за закрытой дверью. А преподаватель, будто не замечая слухов и сплетен, просто поставил группе зачет, предупреждая, что это им не поможет на экзамене. После этого Ксюша столкнулась с угрозами и оскорблениями, и в воздухе повисло чувство опасности. Я ловила себя на мысли: «Что если с нами произойдет то же самое?». Тревога сжимала грудь, мысли метались, а сердце стучало с такой силой, будто хотело вырваться наружу. Никто из нас не хотел оказаться в такой ситуации, и это чувство неотвратимой опасности тянуло вниз, лишая покоя и сна. Мы — тридцать седьмая группа, но на этом предмете нас делят пополам, и в оставшейся части оказалось всего двенадцать человек. Вероятность, что меня спросят, казалась почти неизбежной. Я чувствовала, как коленки начинают дрожать уже при чтении главы по истории психиатрии. Сердце колотилось, ладони потели, дыхание сбивалось. Хорошо, что я не стала грызть ногти — справляться с нервами было и так невероятно сложно. Каждый абзац учебника казался испытанием, а каждая мысль о предстоящем опросе — давящей тенью над моей головой. На остановке я была ровно в семь утра. До больницы оставался почти час пути, и каждая минута казалась пыткой. Если, конечно, второй автобус придет вовремя и в нём найдется свободное место… Пара начиналась в восемь, а я уже ощущала, как тревога сжимает грудь. В 7:50 я наконец вышла из 48-го автобуса, раздраженная и нервная: все сидячие места заняли пожилые женщины, решившие поехать вместе со мной до психиатрической больницы. Они толкались, переговаривались и ругались, а я пыталась удержать равновесие, сжимая рюкзак, и в голове звучала только одна мысль: «Поторопись, не опаздай… не дай себе провалиться». Сердце колотилось, а внутреннее напряжение росло с каждым шагом. Наша больница была спрятана за небольшим лесом, и путь до неё занимал почти два километра. До начала пары оставалось всего девять минут, а ноги уже казались ватными — я понимала, что просто не успеваю. Поправив рюкзак на плече, я рванула вперёд, ругая себя за проспанное утро. Сегодня — именно тот день, когда нельзя было опаздывать. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди, дыхание сбивалось, а мысли сыпались как комья: «Беги… не останавливайся… кто приходит последним, тот сидит прямо перед преподавателем… и если опоздаешь, хуже некуда». Каждый шаг отдавался дрожью в коленях, каждый вдох был прерывистым. В голове звучал только этот закон учебы, как суровое пророчество, заставляющее ускорять шаг, несмотря на усталость и тревогу. Прибежав к главному входу, я выдохнула, но облегчение длилось всего мгновение. Сердце продолжало колотиться, ладони были мокрые от пота. Я взглянула на часы и проверила сообщения от группы, надеясь, что они успели и что никто ещё не начал занятие без меня. Каждый сигнал телефона отдавался в ушах словно громкий удар, усиливая ощущение, что время утекает слишком быстро, а я всё ещё не на месте. 8:05 У нашей группы ведет Храмцов. Поторопитесь. Учебная комната 3. Четвёртый этаж. Корпус первый. Главный вход оказался закрытым. Карта больницы была непонятной, указатели перескакивали с одного корпуса на другой, коридоры уходили в разные стороны. Я вошла в первый корпус и сразу ощутила странную смесь запахов — антисептик, лекарства, стерильность и холод. Прошла через длинный коридор с дверями, за каждой из которых кто-то что-то делал. Сердце стучало всё быстрее: «Где кабинет? Не опоздай, не показывай слабость». На третьем этаже я свернула налево, потом направо, и снова налево. Коридоры казались бесконечными, стены одинаковыми, лампы холодно мерцали. Каждое эхо моих шагов резало слух, заставляя напрягаться каждую мышцу. Лифтовый зал был пуст, только скрип двери где-то вдали напоминал, что кто-то ещё здесь есть. Я снова свернула, снова ошиблась. Паника нарастала: ноги хотели сойти с подножки, руки потели, дыхание становилось прерывистым. «Сколько ещё этажей? Сколько ещё дверей?» — мысли мелькали с бешеной скоростью. В памяти всплывали рассказы старшекурсников о Храмцове: строгий, требовательный, непредсказуемый. Сердце сжалось ещё сильнее. Наконец, на четвертом этаже я увидела знакомую табличку: «Учебная комната 3». Но путь к ней оказался через узкий переход, в котором были ещё несколько дверей. Я заглянула внутрь каждой, сердце сжималось от страха: вдруг опоздала ещё сильнее и войду не туда? Прежде чем войти в третью учебную комнату, я сделала паузу, чтобы перевести дыхание и быстро поправить прическу. Сердце бешено колотилось, ладони дрожали. Я почти никогда не опаздывала, и мысль о том, чтобы привлечь внимание группы или запомниться преподавателю в таком виде, вызывала лёгкий панический холодок. В голове крутились тревожные мысли: «Не выделяйся… будь незаметной… просто войди и сядь». Каждый шаг к двери давался с усилием, как будто преодолевала не только расстояние, но и собственный страх. Три слабых удара по двери прозвучали в тишине коридора, и я замерла. Сердце бешено колотилось, дыхание сбилось, ладони стали влажными от пота. Нервно выдыхаю, пытаясь успокоить дрожь в руках и коленях, но тревога только усиливается: что если он уже заметил, что я опоздала? Что если сейчас все взгляды будут прикованы ко мне? Я осторожно приоткрыла дверь, и передо мной возник преподаватель. Он стоял, скрестив руки на груди, и взглядом, пронизывающим насквозь, остановился на мне. Сердце вздрогнуло, дыхание сбилось, и на секунду я потеряла дар речи, будто слова застряли в горле. — Я так понимаю, это Соловьева? — холодно и оценивающе произнёс Вадим Александрович, взглядом скользя сверху вниз. — Вас здороваться не учили? Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Каждое слово звучало как вызов, и внутри меня взорвалась тревога: «Не ошибись… не делай глупостей… просто сядь тихо». — Доброе утро, Вадим Александрович. Простите за опоздание… я потерялась в больнице, — тихо произнесла я, опустив взгляд, стараясь спрятать дрожь в голосе и надеясь, что всё обойдется. — Мы с вашими коллегами как раз обсудили все организационные вопросы. Садитесь на свободное место. Во время перерыва вас введут в курс дела. А сейчас давайте пообщаемся и познакомимся, — ответил он спокойно, но взгляд, с которым он меня оценивал, заставлял сердце биться ещё быстрее. Каждое его слово давило, а я чувствовала, как тревога сжимает грудь, не давая полностью расслабиться. Я села на место, которое мне указали, прямо рядом с преподавателем. Каждый вдох отдавался тяжёлым стуком в груди — теперь мне предстояло провести всё занятие, глядя прямо перед собой, чтобы не встретиться с его взглядом и не навлечь на себя неприятности. Сегодня я уже «отличилась», и мысль об этом сжимала сердце. Он сел за свой стол и медленно открыл журнал, внимательно наблюдая, пока я не устроилась. Каждое его движение казалось мне сигналом, каждое мгновение — испытанием: я ловила себя на мысли, что любое слово, любое неверное движение может привлечь внимание. Тревога висела в воздухе, и даже тишина казалась осязаемо давящей. — Позвольте представиться: Вадим Александрович Храмцов, ваш преподаватель по дисциплине «Психиатрия». В течение предстоящего семестра мы будем изучать основы психиатрии, включая её теоретические и практические аспекты. В конце семестра вас ожидает итоговый экзамен, который станет проверкой усвоения материала, — его голос был ровным, но в нём чувствовалась скрытая строгость, и каждый поворот фразы словно давил на воздух в комнате. — Прежде чем мы приступим к изучению новой темы, позвольте задать несколько вопросов. Алина Романовна Агафонова, готовы ли вы начать? — взгляд преподавателя устремился к Алине, и я невольно сжалась на своём месте, ощущая, как напряжение растёт с каждой секундой ожидания. Алина сидела на последней парте рядом с Зариной. Я невольно представила её лицо — хотелось увидеть, как она реагирует на внимание преподавателя. Обычно Агафонова не была особенно усердна в учёбе; она часто отвлекала всех вокруг разговорами на посторонние темы, пытаясь привлечь внимание, и далеко не всегда это удавалось. — Я здесь, — произнесла Алина, поднимаясь со стула. Её голос прозвучал ясно и громко, словно стараясь заполнить собой всё пространство комнаты. Алина была словно кукла — утончённая, почти нереально аккуратная. Светлые, как у блондинки, волосы обрамляли её лицо, а яркие голубые глаза придавали взгляду живость и очарование. Она была одета в чёрную кожаную юбку и белую блузку; даже частично скрытая халатом, она выглядела элегантно и соблазнительно простовато одновременно. Голос Алины звучал уверенно и решительно, легко пробивая тишину аудитории, и это ещё больше усиливало ощущение её присутствия в комнате. — Позвольте мне задать вам вопрос, который, на мой взгляд, является ключевым для понимания вашего профессионального пути, — сказал он, глядя прямо на Алину. — Каковы ваши планы на будущее? Какую профессию вы хотели бы освоить? Я сжала колени под столом и невольно задержала дыхание, наблюдая за реакцией группы. В комнате повисла тяжёлая тишина, а страх и ожидание словно сжимали грудь: каждое слово преподавателя звучало громче обычного, и я ловила себя на мысли, что следующее его движение или взгляд могут определить всё, что будет дальше. — Думаю, что стану косметологом. Также рассматриваю возможность стать трихологом, но пока не знаю, как всё сложится. Поэтому пока остановлюсь на косметологии, — ответила Алина, её голос звучал уверенно, хотя я чувствовала, как напряжение в комнате усиливается. — Приятно удивлён вашим выбором, Алина Романовна, — слегка улыбнулся преподаватель, делая записи в тетради. — Марина Владимировна Беляева? Она была стройной и грациозной, с длинными, мягко вьющимися каштановыми волосами, которые нежно спадали на плечи. Большие зелёные глаза с густыми ресницами словно светились умом и добротой, а лёгкая улыбка придавала её лицу очарование и спокойствие. Простое, но элегантное платье нежных пастельных тонов подчёркивало её фигуру, делая образ одновременно мягким и запоминающимся. Мне невольно показалось, что она похожа на героиню из романтической истории, живую и реалистичную. — Вы староста? — Вадим Александрович заметил кивок и продолжил, пристально смотря на неё: — Кем вы хотите стать? — Я мечтаю стать патологоанатомом, — произнесла девушка спокойно, хотя я сжала руки на коленях, ощущая, как сердце бьётся быстрее. — Не боитесь? — слегка наклонился преподаватель, словно проверяя решимость. — С самого начала второго курса я поняла, что это моё призвание, — её голос звучал твёрдо, но мне казалось, что сама я никогда не смогла бы говорить так уверенно в такой обстановке. — Желаю вам успеха! — заключил он, снова записывая что-то в журнал. Опросив всю группу, преподаватель наконец добрался до моей фамилии, стоявшей в конце списка. До этого я ловила каждый ответ, стараясь не дышать слишком громко. Дима Воробьёв хочет стать гематологом. Аделина мечтает преподавать нормальную физиологию и не связывать свою жизнь с медициной. Саша и Миша собираются стать реаниматологами, хотя раньше Саша хотел работать неврологом или травматологом.Зарина хочет быть дерматологом, Карина — кардиологом или фтизиатром. Настя выбирает оториноларингологию. Маша планирует выбрать онкологию или офтальмологию, а Коля — травматологию или инфекционные болезни. Я сидела, сжимая колени, ощущая, как тревога сжимает грудь: каждый ответ одногруппников напоминал мне, что моя очередь неизбежна, и что теперь на меня направлен весь взгляд преподавателя. — А вот и наша задержавшаяся Соловьева Елизавета Викторовна. Какую профессию вы для себя выбираете? — голос преподавателя прозвучал спокойно, но каждый звук отдавался в груди, как удар колокола, заставляя сердце стучать быстрее. — Я долго размышляла о будущем и решила, что хочу заниматься гинекологией или психиатрией. Правда, с последним пока не уверена, — ответила я тихо, стараясь не смотреть прямо на него. Внутри меня разливалась смесь тревоги и волнения: «А вдруг он задаст уточняющий вопрос? А вдруг я что-то скажу не так?». Каждое слово давалось с усилием, словно я балансировала на краю пропасти. — Я рад, что вы принимаете решение о выборе профессии, основываясь на рассказах о ней, не углубляясь в детальный анализ её специфики и потенциальных издержек, — сказал он спокойно, но взгляд, с которым он произнёс эти слова, будто пытался прочесть меня насквозь. — Неужели вы пытаетесь отговорить меня от выбора данной специальности? — вырвалось у меня, чуть дрожащим голосом. Сердце стучало так громко, что казалось, преподаватель услышит каждый удар. Внутри меня смешались страх и напряжение: «Сейчас он точно заметит мою неуверенность… Надо держать лицо, нельзя показать слабость». — Отнюдь нет. Я лишь хочу предостеречь вас о том, что путь в этой области потребует значительных усилий и упорного труда. В частности, вам предстоит продемонстрировать высокий уровень профессионализма и компетентности, чтобы успешно пройти конкурсный отбор в ординатуру, — ответил он с лёгкой усмешкой. По спине пробежали мурашки, и я невольно сжала колени сильнее, ощущая, как тревога переполняет грудь. — Сделаем десятиминутный перерыв, а затем начнём опрос по теме занятия, — продолжил он, и каждый звук казался мне как отблеск предстоящего испытания. Оказалось, что в других группах по первой теме занятия опросов не проводилось. Неудивительно, что одногруппники начали косо на меня смотреть, а внутренний холод пробежал по спине: «Неужели все думают, что я просто пытаюсь выделиться?» Зарина и Алина не стали ждать, пока наша группа выскажется. Они подошли ко мне, и их слова прозвучали как удар: — Ты выскочка, — заявила Алина, сжимая губы. — Хочешь подлизаться к преподавателю, а он таких, как ты, не любит. — Ребят, если он будет просить особенную девушку, то Лиза точно сгодится, — добавила Зарина, и в груди у меня сжалось от тревоги и растерянности. Я не могла поверить в происходящее. До третьего курса мы с Алиной были подругами, делились секретами и смеялись вместе, но потом она познакомилась с Зариной и стала проводить с ней всё больше времени. Наши отношения постепенно разладились, и мы перестали общаться. Мне было больно, словно ножом пронзило сердце, но я попыталась пережить это, удерживая себя в руках. Вадим Александрович уже около пяти лет вел занятия, но внезапно начали распространяться странные слухи о нём. Сердце сжалось от тревоги: «Что из этого правда? Что вымысел?». Интересно, кому понадобилось распространять такую информацию: что в свои 29 лет преподаватель не может найти постоянную партнёршу и поэтому каждые три недели, когда в больнице начинаются занятия, выбирает себе «жертву» из группы студентов? Мысль об этом заставила моё сердце сжаться, а в груди разлилась ледяная тревога. Удивительно, что в его возрасте ему так сложно найти постоянную девушку. Он среднего роста, мускулистый. На паре я заметила очки, аккуратно положенные на угол стола. Он то брал их в руки, то откладывал, слегка поправляя лёгкую небритость на лице. Светло-русые волосы периодически зачесывались назад, а идеально отглаженный белый халат и голубая рубашка подчёркивали цвет глаз, делая его вид одновременно строгим и аккуратным. Многие девушки находили Вадима Александровича привлекательным, но он не отвечал взаимностью всем. Отказ, похоже, породил слухи, которые теперь распространялись по коридорам и аудиториям. Интересно, знает ли он, о чём шепчутся студенты уже несколько лет? Десять минут, которые нам дал Храмцов, пролетели незаметно. Я сжимала руки на коленях, прислушиваясь к каждому шороху и шагу в коридоре, боясь пропустить момент, когда начнётся опрос. Он вошёл в кабинет, обвел нас взглядом, пробормотал что-то себе под нос и направился к рабочему столу. Каждое его движение казалось мне предзнаменованием предстоящей проверки — сердце стучало так громко, что казалось, будто его услышат все вокруг. Алина, сидевшая сзади и посматривавшая на меня с нескрываемым раздражением, стиснула зубы и шепнула: — Мы ещё не закончили. Слова прозвучали как укол — я ощутила прилив тревоги и внутреннего смятения. «Неужели она хочет, чтобы я выглядела хуже? — подумала я, сжимая колени ещё сильнее. — Только бы он не заметил, как я нервничаю…» Все заняли свои места, а я осталась сидеть за первой партой. Сердце колотилось так громко, что казалось, преподаватель услышит каждый удар. Я оказалась напротив него, а он удобно устроился, наблюдая за нами с безразличным выражением лица. Каждый его взгляд заставлял меня втягивать дыхание, словно в груди сжимался невидимый кулак. Марина и Маша, наши неразлучные подруги, всегда были в центре внимания. Они придумывали игры на переменах, чтобы мы могли отдохнуть, и обсуждали не только новые темы от преподавателя, но и жаловались на несправедливость. Им казалось, что другой половине группы достался хороший учитель, который оценивает всех по знаниям, а не по внешности. Алина и Зарина тоже были неразлучны, но их поведение сильно отличалось от остальных. Они сидели на последней парте, тихо обсуждая покупки в магазинах одежды, и казались совершенно отстранёнными от учебного процесса. Но я знала: за этой непринужденностью скрывались острые когти — они иногда вступали в конфликты не только с нами, но и с преподавателями. Аделина, Настя, Карина и Саша составляли в нашей группе отдельную команду. Все считали их «заучками», хотя на деле они могли похвастаться лишь кратковременной памятью. Но если предмет им нравился, они удивляли всех: могли годами помнить и цитировать отдельные фразы из учебников, и это всегда вызывало у меня смесь восхищения и тревоги: «А вдруг преподаватель спросит именно их?». Дима приходил на пары с самого утра. Он был единственным, кто мог договориться с охранниками на посту и открыть нам двери в кабинет, и я невольно ощущала облегчение, когда видела его заранее. Миша и Коля устраивали на переменах свои соревнования, разминали мышцы и заставляли нас повторять движения. Это помогало хоть немного размять затекшие конечности и снять напряжение, но внутреннее волнение у меня почти не уменьшалось — сердце всё так же колотилось, когда я думала о предстоящем опросе. — Что вы читали сегодня? — спросил Храмцов, беря в руки журнал и окидывая нас строгим взглядом. Его взгляд, как холодный луч, пробежал по парте за партой, останавливаясь на каждом из нас на долю секунды дольше, чем нужно. — А что нужно было? — с легкой улыбкой проговорила Зарина, пытаясь скрыть лёгкую нервозность в голосе. — Конечно, всё. Но, боюсь, вы бы даже не подумали открыть учебник, — вздохнул Вадим Александрович, медленно оглядывая наш небольшой кабинет. Каждое слово звучало как тихий приговор. — Давайте спросим нашего будущего психиатра. Что скажете? В груди у меня сжалось, ладони вспотели. Я ощущала, как сердце начинает биться быстрее, словно предупреждая: «Сейчас будет твой ход». Каждый взгляд преподавателя казался пыткой, а мысли — спутанными. «Пожалуйста, не задавай мне что-то слишком сложное… Только не сегодня», — шептала я себе в голове. Алина и Зарина не возражали — так он до них точно не доберётся. Остальные молчали, затаив дыхание и опасаясь его гнева. Никто не хотел выделяться, и я чувствовала, как дрожь пробегает по моим коленям, будто все взгляды в классе прикованы именно ко мне. — Раз вы выбрали эту специальность, — медленно сказал он, переводя взгляд с журнала на меня, — Елизавета Викторовна, что вас заинтересовало? Вы читаете только старые учебники или что-то ещё? Мой мозг мгновенно забился мыслью: «Что же ему ответить? А если я скажу что-то не то?» Сердце колотилось так, что казалось, будто преподаватель слышит каждый удар. Руки предательски дрожали на коленях, а в голове — тёмный вихрь тревоги, перебивавший все рациональные мысли. — Мир меняется. Старые учебники не помогут мне правильно поставить диагноз, — выдавила я, стараясь говорить уверенно, хотя сердце колотилось так, что казалось, его услышат все вокруг. — Вы интересуетесь нашей литературой или зарубежными авторами? — продолжал он, внимательно наблюдая за каждым моим движением. Я читала книги по психологии, сверяла определения с учебником, который рекомендуют в интернете, но не стала говорить об этом. Каждый лишний звук в учебной комнате казался мне предательским, а каждое его слово — испытанием. Никогда не знаешь, что может обернуться против тебя. Каждый неверный шаг, каждая лишняя мысль могли обернуться опасностью. Мозг работал на пределе, пытаясь удержать контроль над голосом и лицом, чтобы не выдать внутреннего ужаса — Читаю разное, но не уверена, что всем здесь будет интересна эта личная информация, — ответила я, стараясь держать голос ровным, хотя сердце всё ещё бешено колотилось. — В этом я с вами согласен. Тогда позвольте мне дать определение той дисциплины, которую мы начинаем изучать сегодня? — сказал он, медленно переводя взгляд на меня. Я мысленно облегчённо вздохнула, словно удерживаемый камень спал с груди. Вопрос был довольно простым, и, возможно, после моего ответа он не станет задавать дополнительные, более опасные вопросы. Но внутреннее напряжение не отпускало: каждая клетка моего тела готовилась к следующему испытанию. — Психиатрия — это отрасль медицины, изучающая причины, проявления и лечение психических заболеваний. Появилась как наука сравнительно недавно. И это связано не с отсутствием средств для развития, а с тем, что несколько веков назад психически нездоровых людей не считали больными. Окружающие видели в них либо детей тьмы, либо отродье самого дьявола, приписывали им грехи, которых те не совершали, обвиняли в союзе с ведьмами. Многих таких людей жестоко преследовали, а некоторых — сожгли на костре. Проанализировав хроники, можно сделать вывод, что многие так называемые ведьмы и колдуны страдали шизофренией, кто-то был невротиком или истеричкой, а кто-то просто инакомыслящим. В наше время многие люди, которым действительно необходима помощь, долго не обращаются к психологам или психиатрам из-за общественного мнения. Когда тебя называют «психом», «чокнутым», это лишает доверия к врачам, которые могли бы помочь. И те, кто не получил вовремя помощь, становятся опасны для окружающих. Чаще всего такие люди оказываются либо в канаве, либо в тюрьме. — Это всё? — спросил он, медленно переводя взгляд на меня. — Это самое простое определение, — пробормотала я, ощущая, как горло пересохло, а руки предательски дрожат. Слова выходили с усилием, будто каждое из них проверяло меня на прочность. Я не знала, что ещё сказать, и внутри росло ощущение безысходности. — Хорошо, — продолжил он, словно предугадывая мою неуверенность, — какое психическое расстройство, по вашему мнению, наиболее распространено в нашей стране? Мгновение застыло. Сердце сжалось, дыхание перехватило. Я слышала только свой собственный тревожный ритм, а в голове метались мысли: «Что если я скажу неправильно? Что если это привлечет его внимание?». — Алкоголизм, — сказала я, чувствуя, как сердце колотится, а ладони вспотели. Слова выходили медленно, будто каждое нужно было выцарапать из себя. — У людей вырабатывается привычка, когда они употребляют алкоголь на постоянной основе. Я замялась, ощущая на себе взгляды всего класса. Сердце стучало так громко, что казалось, его услышит сам преподаватель. — Но так можно сказать и про наркотики или еду, — продолжила я, стараясь не смотреть на Храмцова, — ведь пищевые расстройства тоже распространены. В современном мире многие заедают стресс сладким или большим количеством пищи, чтобы чувствовать себя защищёнными. Я ловила себя на том, что каждое слово — словно шаг по краю, и любой неверный тон может вызвать недовольство преподавателя. — По сравнению с наркотиками, алкоголь купить легче, поэтому к нему пристрастие сильнее. Главное, чтобы были документы — заходишь в магазин, и любой алкогольный напиток может оказаться в корзине, — завершила я, почти шёпотом, надеясь, что больше вопросов не последует. — По себе знаешь, что ли? — с насмешкой спросила Алина, притягивая внимание Вадима Александровича. Я почувствовала, как кровь стыла в жилах, и с трудом удерживала взгляд прямо перед собой, заставляя себя не оборачиваться. После третьего курса мы с Алиной перестали общаться. Я до сих пор не понимаю, на что она зла. Тысячи причин можно найти, чтобы злиться на человека, но я не хотела бы считать себя такой. Её постоянное недовольство и скрытая враждебность давили на меня сильнее, чем любой строгий преподаватель, готовый придраться к каждой ошибке весь семестр. Внутри всё бурлило тревогой: каждый шёпот, каждый взгляд Алины казался мне угрозой. Если бы она хоть раз попыталась объяснить своё поведение, мне было бы легче. Но эта невидимая война, где каждое её слово — маленькая провокация, способна вывести из себя даже самого спокойного человека. И я боялась, что сегодня стану её очередной мишенью. Алина всегда любила быть в центре внимания, даже когда мы дружили. Ей хотелось блистать не только среди друзей, но и перед преподавателями, ловить их взгляды, слышать одобрительные слова. Я же старалась растворяться в фоне, быть незаметной, как серая мышка, которая не хочет привлекать к себе внимание. Неприметная одноклассница. В начальной школе это чувство неприметности иногда давило особенно сильно. На классных часах одноклассники смеялись над моими увлечениями, считая, что тратить время на переписывание текстов из книги в тетрадь — пустая трата сил. Но я упорно продолжала. Моё маленькое увлечение было для меня важным, и я не сдавалась, несмотря на насмешки. В восьмом классе у нас появилась новая учительница русской литературы. Она была молода, энергична, с жизнерадостной манерой преподавания, но я не могла довериться ей сразу. На первом занятии после летних каникул она спросила нас: «Чем вы занимались всё это время?». В тот год мы все вместе — родители, бабушка с дедушкой и я — взялись за ремонт дачного участка. Сначала казалось, что это обычная летняя забота, но постепенно я начала ощущать тяжесть ответственности. Родители обещали помогать пожилым людям, как только выпадет возможность, а их отпуск пришёлся на середину июля. Мы почти не покидали дачу, и дни сливались в бесконечные часы работы под солнцем. Папа с дедушкой утепляли дом, строили летнюю кухню, меняли крышу. Я чувствовала, как каждый удар молотка, каждый шаг по строительным лесам оставляют след не только на теле, но и в душе — усталость перемежалась с тревогой: а смогу ли я всё сделать правильно? Не ошибусь ли, не подведу ли семью? Меня просили помогать: приносить инструменты, держать лестницы, красить стены вместе с мамой и бабушкой. Казалось, что каждый штрих кисти, каждое движение руки отслеживают внимательные глаза близких, и внутренне я напрягалась, боясь, что не оправдаю их ожиданий. Даже маленькая ошибка могла вызвать замечание, и я заранее предвкушала, как снова почувствую себя неуклюжей и недостаточно старательной. В свободное от ремонта время мы работали на грядках. Признаться, я их терпеть не могла. Солнце безжалостно пекло, спина ныли от долгого согнутого положения, а руки покрывались мозолями от земли. Каждый день казался бесконечным испытанием терпения: копаешься в земле, убираешь даже мельчайшие сорняки, а каждая пропущенная травинка моментально привлекала внимание бабушки. Тогда начиналась лекция о «правильном уходе за огородом», и я внутренне напрягалась, боясь словесного порицания. И если случайно вместо сорняков вырывала морковь — лучше было больше никогда не подходить к этой грядке. Сердце сжималось от предчувствия неминуемой критики. И вот, в тот же год, на уроке литературы, когда я рассказала о помощи родителям на даче, учительница, молодая и энергичная, не удержалась и публично заявила: что мне, дескать, отлично подойдет работа штукатура-маляра. Я почувствовала, как лицо обжигает стыд, как холодок пробежал по спине. Она даже не догадывалась, чему я учусь, о моих мечтах и планах. После этого случая она ушла из школы, оставив меня с чувством неловкости и внутреннего раздражения, которое ещё долго не отпускало. Но её претензии ко мне на этом не закончились. Перед зимними каникулами, ближе к Новому году, она объявила задание: две недели на написание рассказа или сочинения о рождественском чуде. Две недели — и каждое мгновение казалось пыткой, каждая мысль об этом рассказе висела над головой, как грозовая туча. Я работала над историей не покладая рук, переписывая и правя каждую строчку, пытаясь вложить душу, эмоции и тепло. В последний день, из-за неуверенности и критического перфекционизма, мне пришлось переписать почти половину текста, потому что он не соответствовал моим внутренним стандартам. Сердце колотилось, руки дрожали, а голова была забита ощущением, что всё напрасно. После того как я сдала работу, учительница, не скрывая недовольства, заявила перед всем классом: что я не могла придумать такое, что я, мол, неспособна к творчеству. В этот момент внутри меня всё сжалось — смесь стыда, бессилия и злости заставила сердце биться чаще, а глаза наполнились слезами. Как после такого вообще можно что-то делать? Как поверить в свои силы, когда каждый шаг кажется ошибкой, а каждое усилие превращается в повод для публичного унижения? Ты вкладываешь в работу всю душу, каждую мысль, каждый миг — а учитель вместо похвалы объявляет перед всем классом: «Ты списала из интернета, у тебя нет воображения». Слова, как холодный дождь, обрушиваются на тебя. Сердце сжимается, дыхание перехватывает, а глаза наполняются ужасом и обидой. Смех одноклассников проникает внутрь, словно иглы, и кажется, что весь мир обрушился именно на тебя. На перемене это обсуждается с параллельным классом, с друзьями старших классов — каждый шепот, каждый взгляд только добавляет тяжести. Почти две недели, до и после новогодних каникул, эта боль преследует меня. Дети никогда не забывают ошибок, а их насмешки становятся невидимой тенью, которая следует за тобой повсюду. Ошибка в сочинении по литературе превратилась в клеймо, и учительница с невозмутимой серьезностью советует «найти работу по душе — красить стены». И внутри тебя возникает пустота, тихий крик: как после такого вообще можно что-то делать? Как поверить в себя, когда твои старания превращаются в насмешку перед целым классом? — Садитесь, Соловьева. За ответ — только три, — прозвучало строго, словно приговор. — Почему три? — вырвалось у меня, и голос дрожал, хотя я старалась сдерживать себя. Обычно за такой ответ преподаватели ставили четыре. Сердце колотилось так, что казалось, его слышат все в комнате. Неужели ему не понравилось мое мнение? Смущение и тревога накатывали волной, словно холодная вода. — Вы должны сами осознать свои ошибки. Ваша группа слышала, о чем говорят студенты всех факультетов? — его взгляд был холодным, оценивающим, и я ощущала, как каждая клетка тела напряглась. — Нет, — тихо выдохнула я, едва слышно покачав головой. В этот момент в голове словно включился тревожный калейдоскоп: он ищет «особенную» девушку, не идёт на компромиссы… И перед глазами всплыло заплаканное лицо Ксюши, оказавшейся последней в его списке. По спине пробежал ледяной холодок, сердце застучало быстрее, а руки непроизвольно сжались в кулаки. Вадим Александрович смотрел прямо на меня, и мне показалось, что в его взгляде мелькнул озорной огонёк, будто он только что прочитал мои самые смутные мысли. Мне стало одновременно страшно и неловко. «Какие нелепые фантазии…», — шептала я себе, но тревога не уходила. — Вы, Елизавета Викторовна, вероятно, спрашивали у других студентов, как проходят наши занятия. Неужели думаете, что я никогда не был на Вашем месте? — его голос был ровным, но в каждом слове звучала тихая, почти невидимая острота. — Все студенты интересуются, как справлялись их предшественники: задания, тесты, вопросы. Они спрашивают и о преподавателе: насколько строг, какие привычки, уходит ли с пары по делам или на перекур. Так что, Елизавета Викторовна… Вам рассказывали обо мне? Никто не ожидал, что он начнет говорить о себе. В классе повисла странная тишина. Я слышала, как одногруппники заерзали на задних партах, тихо перешёптывались, но слова ускользали от понимания. Сердце стучало всё быстрее, дыхание сбивалось. Каждая секунда казалась бесконечной, и я отчаянно старалась удержаться в спокойствии. Правду говорить было страшно. Невозможно быть уверенной, нет ли в этих слухах хоть доли правды… А если есть? Мурашки побежали по спине при одной только мысли. — Мне это неинтересно, — выдавила я тихо, взглянув прямо на него. Голос дрожал, хотя я старалась его контролировать. Он не поверил. Ни единому моему слову. И в этот момент я почувствовала тяжесть в груди — словно попала в ловушку, из которой нет выхода.