Письмо

Он шёл по просёлочной дороге, погружаясь с каждым шагом всё глубже в вязкую грязь. Резиновые сапоги неприятно натирали ноги в носках, но жаловаться было бессмысленно: это была самая удобная обувь для сельских дорог, только что перенесших двухдневный ливень. На то она и осень, чтобы огорчать людей такой погодой. На то она и осень, чтобы приносить печаль. Кстати о печали. Сегодня лицо Олега Викторовича было особенно поникшим. А всё потому, что вчера на местной почте он получил письмо от друга детства. Сейчас оно едва чувствовалось лежащим в правом кармане ветровки. Мужчина положил его туда настолько бережно и аккуратно, насколько мог. Главное, чтобы не помялось. А всё для того, чтобы потом положить его в коробку под кроватью, словно трофей. Он этой коробкой дорожил, как собственной жизнью. Если бы однажды его дом окутал пожар, и спасти можно было бы только одну вещь, то он спас бы именно эту коробку. Даже реставрация важных документов казалась ему не такой трагедией, как если бы эта коробка сгорела. Оттого он так и дорожил ею. Открывал раз в несколько месяцев: перечитывал письма, пересматривал фотографии. Пару раз даже плакал, как бы ни старался держаться. Всё-таки, в последний раз он с другом виделся лет эдак 20 назад. И то, встреча эта была короткой и почти ничтожной по сравнению с теми годами, на протяжении которых они не встречались. А если и эту встречу проигнорировать, то они были порознь уже как 30 лет. В то время, друг, как только ему исполнилось 19, ушел служить в военно-морской флот. А Олег остался на месте: ему учится нужно было. И к чему сейчас эта учёба, когда их пути разошлись так надолго? Когда даже престижность профессии не сможет оправдать такой разрыв. Да и какая к чёрту престижность, когда ты живешь на минимальную зарплату в месяц, еле успевая отложить на коммуналку? Хорошо, что у Олега не было семьи, которую нужно было содержать. Так бы вообще жизнь сумасшествием была бы. Так или иначе, Олег понял, что дошёл, как только показалась речка. Вода стоячая, практически неподвижная. Из-за дождя поднялась почти на метр. А на воде пожелтевшие листья, что упали с близстоящей дикой груши. Он вспоминал, как подростками они с другом ели плоды этой груши. Они никогда не были вкусными, но как же тогда это было весело. Когда делали вид, что они — лесные жители. Когда не было причин останавливать игру: в школу не нужно было, а родители были настолько заняты, что и думать забыли о сыновьях. Да и что о них было думать. Тогда опасности не было. Точнее была, но о ней никто не говорил. Но сейчас это неважно. Теперь уже эта дикая груша никому не нужна: детей в посёлке было не так много, да и те сидели по дворам, иногда нехотя выбираясь прогуляться по району. А взрослые что? Взрослым она на кой? Только Олегу, казалось, и нужна была. И то, лишь для своей эгоистичной ностальгии. Так и стояла эта груша одинокой, раз в год пуская свои листья по реке. И сейчас стояла, накренившись над Олегом, когда тот подошёл к речному мосту. Он остановился посередине крутого моста. Тот был старым и ветхим. Состоял из одного только ржавого металла. Металлу тому было больше лет, чем Олегу. Делом времени было, когда этот мост свалится в реку, отравляя ее ржавчиной. Но сейчас переживать из-за этого не хотелось. Оставалось только вспоминать. Вспоминать, как с другом с этого моста кидали камни, и они с гулким «хлюп» погружались на дно. Или когда они стояли, оперевшись на перила и ели невкусные груши. Или болтали тут о какой-то нелепой чуши, которую сейчас и не вспомнить. Жаль, что тогда до серьезных разговоров так и не дошло. Олег сел на край моста, свесив ноги вниз. Мост был мокрым и грязным, но рабочие штаны было не жалко. В таких штанах то и оставалось, что сидеть на ржавом и мокром после дождя мосту. Да и действие это обязательным было, даже если бы был в новых брюках. Потому, что каждое новое письмо он читал тут. Это уже было некой традицией: после почты идти к реке. На заветный мост, где воспоминания чувствуются наравне с явью. Открыл письмо, достал листочек. В этот раз без фотографий. Не страшно, зато есть слова и буквы. Искренние слова и честные буквы. Кривой почерк, к которому Олег привык еще со школы так и не изменился. Всё такой же несуразный и неудержимый: буквы скачут по полям, иногда даже не касаясь их. Как приятно было читать эти предложения, написанные родной рукой, а не машиной. Как приятно было вспоминать все те глупые стишки, что 30 лет назад были написаны тем же почерком. Тогда эти пробы пера казались бессмысленными, а сейчас мужчина с удовольствием бы их снова почитал. Жаль, что не сохранились. Жаль, что память навсегда потеряла эти неуклюжие строчки в течении лет. И почему эта память была такой слабой? Так хотелось бы сейчас вспомнить все слова, что друг другу говорили. Все разговоры, что провели на этом мосту. Все шалости, которые творили, будучи детьми. Начал читать: «Здравствуй, Олег! Рад снова тебе писать. Ты все еще не решился на телефонный разговор? Всё-таки так было бы проще и тебе, и мне. И деньги бы на письма не тратили. Снова оставлю тебе свой номер, вдруг созреешь, — за всё это время Олег ни разу не соглашался на звонок. То ли потому, что боялся проявить эмоции, которые можно было услышать в голосе, то ли потому, что боялся сболтнуть лишнего. Только письма мог себе позволить, хоть и было это непрактичным и устаревшим, — в общем, ты помни про современные технологии. Если однажды захочешь, могли бы даже по «Скайпу» созвонится! Но тут уже как ты решишь. Что там по новостям? Все еще работаешь сварщиком? Думаю да, ты у нас привык к стабильности, вряд-ли работу сменишь. А невесту себе не отыскал? Всё-таки, тебе почти полтинник, уж пора семью завести! Но ладно, не буду с этим напирать. Но матушка твоя, будь она жива, точно бы тебя с этим замучила», — Олег часто думал о женитьбе. Что было бы, будь у него супруга и дети. Но каждый раз приходил к выводу, что это его едва бы осчастливило. Хоть другие и давили, поддаваться не хотелось. Он не смог бы быть хорошим семьянином. Точно знал, что не мог бы жить, как друг: в счастливом браке с ребенком, имея работу с хорошим доходом и живя при этом в многоквартирном здании где-то в большом городе. В поселке Олегу было спокойно, потому что никто ничего от него не требовал. Только соседка тётя Валя — пару раз починить сантехнику. Ну, или местный алкоголик — одолжить пару купюр, приговаривая «Точно верну, Олежа, точно. В ближайшее время обязательно», а потом так и не возвращать. «В общем, думаю, тебе нравоучения не нужны. Лучше расскажу про свою жизнь. Я вот недавно ездил с Машей в Таллин! Действительно красивый и интересный город. Небольшой, но атмосфера в нём, что надо! Правда, сразу по приезду стали свидетелями аварии. Там, на месте умер какой-то молодой человек. Машу это так потрясло, что три дня отпуска провели в номере отеля. Но не будем о грустном! Советую тебе однажды всё-таки выбраться из дому и куда-то поехать. Если хочешь, мог бы даже к нам в гости в Питер, я бы устроил тебе экскурсию. Всё-таки, уже как 30 лет тут живу. Город знаю, как родной. Тебе обязательно понравится, Олег! Еще сын мой, Артём, недавно выпустился из школы. Помнишь его? Я тебе фотографию присылал в последнем письме. Он собирается работать адвокатом сразу после колледжа. Надеюсь, что он сможет достичь своей мечты. Еще о сыне. Ты не представляешь, что неделю назад произошло. Артём признался, что влюблен в мужчину. Я тогда его впервые за всю жизнь ударил, до сих пор стыдно. Машка меня тогда отчитала, сказала «Ты не можешь считаться отцом, если не примешь своего сына таким, какой он есть». Впервые я так отчаянно извинялся перед кем-то. Мне, правда, жаль. Рассказываю тебе потому, что доверяю. Вот такой вот я дрянной отец. Скоро он планирует познакомить нас со своим парнем. Думаю, это будет интересно. Тебе в этом письме клянусь, что не вспылю и сделаю всё, как положено. Помяни меня на слове. Потом расскажу, как прошло. Не дай Бог я учужу что-то противное, потом век себя корить буду» — Олег улыбнулся. Это так в стиле друга: сначала сделать, потом себя винить. Так было и тогда, когда они еще учились в школе. Когда друг украл только что перегнанный самогон с чердака соседа. Никто об этом тогда так и не узнал. Точнее узнал, но парня в этом никто не подозревал. А после того, как за неделю они на пару всё выпили, то друг вдруг начал переживать, что сотворил что-то «за рамками». Было забавно наблюдать за этими душевными терзаниями. Какой глупостью это кажется сейчас, а тогда было настоящей трагедией. Юноша боялся, что его поймают и отругают по полной. Что узнает мать, что посадят на домашний арест. А теперь это сущий пустяк, который только вспоминать смешно. « Ладно, теперь о Маше, наверное? Не перестаю удивляться, какая она хорошая. А! Чуть не забыл. Ой, уже о Маше начал. Ну ладно, забыли. Потом вернусь к этой теме. А сейчас расскажу тебе о том, что произошло пару дней назад…» — мужчина читал эти строчки, с не сходящей с лица улыбкой. Это тоже было в стиле друга. Забыть о чём-то, затем вспомнить. Потом извиняться, что забыл и снова переводить тему. Он всегда был таким неугомонным. Всегда делал или говорил что-то такое беспокойное, ни на секунду не задумываясь. «В общем. Я спал себе спокойно, Машка тогда была в ночь на работе, а Артём ночевал вне дома. Я в квартире один, поэтому всё тихо и спокойно. А затем «Бац!» — слышу, что-то разбилось. Ну, я, естественно, всполошился. Сразу подпрыгнул, побежал в сторону звука. А там, вижу, окно разбито. Ох уж эти окна в многоэтажках! Если бы кто-то камнем кинул в мое окно в селе, то ему было бы хоть бы хны. А это сразу вдребезги. Ну и, я, обходя стекло, подошёл к окну. Смотрю вниз, а там шкет стоит. Смотрит на меня своими рыбьими глазами и ресничками хлопает! Вот мелкий проказник, а! Ну я ему крикнул что-то, а он «чух!», и удрал, только пятки сверкали. К чему это я: он мне напомнил нас с тобой в детстве. Такую же чушь творили, а потом убегали, чуть что. Сразу такая ностальгия накатила, тебя вспомнил. Хочу тебе прислать наши старые фотографии. Как только распечатаю, то первым же письмом жди. А еще лучше будет, если ты сам приедешь. Я тебе и билет оплачу. Уж больно хочется посидеть с тобой за кружечкой хмельного и обсудить прошлое. Ну, как мы умеем: с шутками, с глупыми приколами. Так, ладно. Я отвлекся. Хотел же тебе про супругу мою любимую еще рассказать. Ты, наверное, устал уже о ней слушать. Но я как друга тебя прошу послушать еще. Она у меня такая хорошая, что всему миру хочется о ней кричать. Я думаю, ты и сам знаешь. Желаю тебе такой же девушки, как и моя Машка. Я когда месяц назад ногу потянул… Думаю, ты помнишь. В прошлом письме об этом говорил. В общем, тогда мне очень тяжело было. А Машка ради меня осталась дома, хотя могла поехать с подружкой в Будапешт. Ухаживала за мной, как за вторым ребенком. Чувствовал себя тогда, как в юности: никаких забот и ответственности. Маша всё на себя взяла. Воистину удивительная женщина, который год удивляюсь. Сколько же в ней силы! В общем, такая она у меня. Ты прости, что хвастаюсь. Но, как я уже сказал, не говорить о ней не могу». Олег читал это и вспоминал, как друг начал встречаться с Марией. Как ему было больно, когда друг пропустил его восемнадцатилетие из-за того, что Маша заболела. Как когда несколько раз отказывался гулять, потому что ходил куда-то с ней. Вспомнил их разговор на этом же мосту, когда друг еще не был вместе с Машей. Тогда тёплым летним вечером они сидели тут, с бутылкой холодного компота и просто болтали: — Олег, как ты думаешь, стоит мне Машу домой пригласить? — говорил друг и плевал в воду от нечего делать. — С чего бы? — они сидели тогда спиной друг к другу. Как хорошо, что тогда лица Олега не было видно. Не было видно его нахмуренных бровей и стиснутых до боли в челюсти зубов. Он тогда был жутко раздражён, сам не знал отчего.  — Она мне нравится. Думаю предложить ей встречаться, — парень повернулся к Олегу, что бы забрать из его стиснутых рук бутылку с красным напитком, — дай мне глотнуть. Тогда Олег повернулся, и друг впервые увидел его слёзы. Но почему он плакал? Сам не знал тогда ответ на этот вопрос. Думал, что от обиды. Оказалось, от ревности. — Ты чего рёвешь? Растрогался, что друг твой взрослеет? Олеж, да успокойся ты, — друг тогда смеялся. Не знал, как парню тогда было горько. Не знал, какую боль тот тогда чувствовал. Как хотелось тогда Олегу остановить этот смех. Рассказать правду. Выразить свою боль. Но выразить не получилось до сих пор. А теперь в этом нет смысла. Теперь эта боль навсегда останется в сердце. «Вот так и живём. Олеж, ты еще подумай насчет поездки ко мне. Или хотя бы насчет звонка. Буду рад познакомить тебя с Артёмом. Отправляю тебе это письмо и жду, конечно же, ответа. Надеюсь услышать и о твоей жизни тоже. Удачи и всего наилучшего, Твой горячо любимый друг». Мужчина согнул письмо в несколько раз и положил его обратно в конверт. Как же тяжело было каждый раз читать их. Но он каждый раз перечитывал, снова и снова стремясь ощутить эту боль. Просто для того, чтобы ощутить хоть что-то. Ведь тогда он был слабым, так и не смог признаться. А сейчас признание было бы бессмысленным. Он и сам толком не понимал, почему спустя года разлуки его сердце все еще так сильно болит. Почему эта боль не проходит? Почему каждый раз она так отдается в груди, сколько бы времени не прошло? Ответов не было. Как жаль, что никто не отвечал. Олег поднялся, положив письмо в карман. Отряхнул штаны, но только руки замазал. Что с ним будет, если он услышит голос друга? Что станет, когда он наконец взглянет ему в глаза? Поймёт ли друг всё по взгляду? Вряд ли, в прошлом же не понял. Как же Олегу тогда хотелось, чтобы он понял. Но время уже утекло. Уплыло, как эти грушевые листья, стремящиеся по течению. Больше его не вернуть. И, увы, правду остается только скрывать. Остается томить многолетнюю любовь в своем сердце, каждый раз себя одёргивая: чтобы не позвонить, что бы не встретиться. Ведь тогда снова проснется адская боль. Ведь тогда снова будет стыдно за себя, как это было в детстве. Тогда снова будет страшно, а он слишком взрослый для этих детских чувств. Жаль, что этот период все никак не окончится. Жаль, что горько, как было тогда.