I wanna spend some time with you

      — О, Олег, наконец-то! — раздается радостный голос Серёжи, стоит Волкову ступить на порог их небольшой квартиры.       Он улыбается краешками губ, зачем-то качает головой, будто его кто-то может увидеть, аккуратно снимает кроссовки и ставит на место, заодно убирая и обувь Разумовского, которая, как обычно, лежит в полуметре друг от друга. Относит купленный по просьбе Сережи — клубничный, Волче! — йогурт в холодильник, только после этого подходит к сгорбленному — как креветка, Серый — Разумовскому, продолжающему увлеченно стучать по клавиатуре. Олег на экран даже не смотрит: знает, что все равно не поймет ничего; привычно обнимает Сережу со спины, скрещивая руки у него на груди и обхватывая ладонями плечи, утыкается носом в рыжие волосы, пахнущие яблоками и медом. Сережа, едва почувствовав прикосновение, тут же отвлекается, расслабленно подается назад, закидывает руки за спину, безошибочно попадая на шею Волкова — обнимает в ответ. Осторожно запрокидывает ещё и голову и получает-дарит приветственный поцелуй, почти не обращая внимания на шею, сразу начавшую ныть из-за смены одной неудобной позы на другую.       — Наконец-то? — мягко отстраняется Олег.       — Сыграй со мной в монополию. Пожа-а-алуйста, — тянет он, видя, как кривится Волков.       — Серый, слушай, мне этой экономической мути на парах вот так, — проводит рукой чуть выше головы, поджимая губы. Но говорит будто бы извиняющимся тоном, и сам не знает, перед кем извиняется: перед Сережей за отказ или перед собой за то, что согласится, если тот настоит на своем.       — Да тут от твоей экономики почти ничего, — возражает Разумовский, недовольно хмурясь. — Ну с кем мне ещё играть? — давит, но Волков — воробей стреляный, не покупается. Если бы реально хотел — нашел бы, как и с кем. — Ну… Давай на желание сыграем?       — За отсос любой вопрос, — шутливо припечатывает он, уверенный, что на этом они об этой несчастной монополии забудут минимум на пару недель.       Через час они сидят на прохладном деревянном полу возле разложенной карты и пересчитывают разноцветные банкноты, думая, какие улицы и предприятия лучше купить.       Олегу тотально везет, в отличие от Сережи, который мрачнеет с каждой выплатой Волкову. Кубики явно на стороне последнего: тот ни разу не попадал на поля, принадлежащие противнику или хотя бы в тюрьму. Разумовский возмущенно сопит, но ничего не попишешь: правила Олег соблюдает идеально, только посмеивается слегка с любовью во взгляде, смотря на ерзающего Сережу. В какой-то момент не выдерживает, приносит одежду замерзшему Разумовскому, — сам же остается с голым торсом — накрывает того пледом, за что получает благодарный взгляд, и старательно делает вид, что не замечает стащенные из общего банка пятьсот кредитов.       Не то что бы они помогли.       — На что, говоришь, играли? На желание? — делает вид, что вспоминает, а не думал, что загадать, всю игру, потирая подбородок большим и указательным пальцами.              Разумовский молчит, скрестив руки на груди, и честно старается не дуться, но со стороны все равно очень похож на нахохлившегося воробушка. Волков старается не умиляться слишком явно.       — Мы идём гулять, — наконец говорит он.       Уже практически середина августа, каникулы подходят к концу, а Разумовский все сидит за своим ноутбуком. Олеж, смотри, я солнечную систему запрогал; Волче, смотри, какой сайт сделал; я тут тако-ое придумал, все упадут, когда доделаю — и так всё время. И Волков вроде всё понимает: фрилансер, мать его, — но вытащить Сережу куда-то всё равно хочется. Сам работает по полдня, иногда и больше, но остаются же вечера! Да и свежий воздух гораздо полезнее застоявшегося квартирного, хоть Разумовский и проветривает — если не забывает после десятка олеговых напоминаний.       Один раз, ещё в июне, ему удалось вытащить Сережу на улицу под предлогом тренировки, но больше на такое тот не идет даже под страхом смертной казни. Разумовский еще несколько дней после ныл про болящие мышцы, а Волков чуть не на руках его носил, хоть и понимал: не так уж они и перестарались, болеть не должно.       А на простые прогулки выйти вдвоем у них получалось очень редко: то один занят, то второй. Чаще, конечно, Сережа, со своими вечными дедлайнами и проектами, но Олег не обижался: ходил на тренировки, в магазин, готовил ужин, смотрел фильмы, читал книги… В общем, всячески делал вид, что ему есть, чем заняться, и не так уж и хотелось куда-то там пойти. И совершенно не скучает по детдомовским временам, когда они вместе гуляли чуть ли не каждый вечер. Пора взрослеть, в конце концов.       — Серьезно? Ты же мог загадать, что угодно, — слегка дергает бровями Сережа. На месте Олега он бы выбрал как минимум генеральную уборку в исполнении Разумовского в костюме горничной, а как максимум — сексуальное рабство на недельку (ради такого он бы даже передвинул свои проекты куда подальше). А гулять они бы пошли и так: сегодня у Сережи наконец выходной.       — Это было не желание, а констатация факта. Над желанием я еще думаю, — с хитрой улыбкой добавляет Волков, и сразу становится понятно: просто держит интригу.       Разумовский тяжело вздыхает, закатывает глаза, мол ну конечно, ну естественно, могло ли быть иначе, но вслух ничего не говорит, и собираются они в тишине.       Как они дошли до драки в заросшем травой, пустынном, но достаточно большом дворе, никто из них вспомнить не мог, будто это случилось по щелчку пальцев. Вроде только что шли спокойно, разговаривали увлеченно обо всем, улыбались друг другу нежно. Свернули куда-то между домов, любуясь архитектурой. Олег еще сделал глубокий вдох, прикрывая глаза от наслаждения…       …а выдох сделал короткий, рваный. И глаза теперь прищурены, лишний раз не закрываются — кажется, что он не моргает совсем, следит за противником, не отрываясь ни на секунду.       Разумовский почти бьет под дых — Олег в последний момент отскакивает, и кулак просто мажет, проходит по касательной, но дыхание все равно сбивается. Волков позволяет себе коротко кашлянуть, но остаётся таким же собранным. И Сережа совершает ошибку: думает, что Олег ослаблен, и подходит ближе, сам становясь уязвимее. Волков собирает себя в кучу, победно усмехается и на выдохе делает подсечку.       Сережа летит вниз, и Олег ловит его почти на рефлексах, не осознавая, увязывается за ним. Смягчает свое падение на него, упираясь свободной рукой в землю, прямо возле головы поверженного парня, и натурально залипает.       Разумовский выглядит потрясающе красиво и правильно вот так, под ним. Растрепанные рыжие волосы, которые он так и не собрал в хвост, разметались по земле и лежат своеобразным нимбом, окружив всю его голову. Они делают его похожим на солнце. Или на Медузу Горгону. Губа прикушена, глаза смотрят с прищуром, подбородок приподнят, Сережа подается навстречу…       Волков слишком поздно осознает, что означает подобный прищур. Примерно на полпути к новому положению. Осознание закрепляет приземление позвоночником на черт пойми откуда взявшийся камень. Воздух из легких всё же выходит, что ощущается очень неприятно. Разумовский где-то наверху отражает его недавнюю победную ухмылку, своими ногами прижимает олеговы руки к тему. И тот мог бы выбраться, но никакого желания на это нет. Когда Сережа сидит на его бедрах и трется задницей, засранец, упираясь ладонями в плечи, это ощущается не менее правильно.       Сумерки уже опустились на город, укрывая и ненавязчиво советуя сворачивать все свои дела и идти спать. Олег переводит взгляд за голову Сережи, на небо, озвучивая увиденное:       — Ветер облака разгоняет.       Разумовский, почти наклонившийся, чтобы поцеловать, замирает на несколько секунд, обрабатывая полученную информацию, моргает немного нелепо и оттого смешно. Осторожно запрокидывает голову, напрягая бедра: не верит, ждет подвоха. Олег не сообщает ему, что тот сидит на бедрах, поэтому ничто не мешает ему напрячь пресс и сесть, попутно сгибая руки и вырывая из захвата и их, или просто перевернуть, возвращая начальную позу. Он не говорит ничего, подчиняется, просто смотрит, как сине-серые облака уползают в сторону, открывая чистое небо, на котором уже виднеются самые яркие звезды.       — Отпусти уже, а? — просит на грани слышимости, выдает самый честный взгляд из тех, что есть в его арсенале. Сережа опускает голову, недоверчиво щурится и сжимает еще — казалось бы, куда? — сильнее. Олегу почти больно. — Ладно, — говорит он вместо всех возмущений и снова смотрит наверх.       Сережа замирает вместе с ним, явно думая о чем-то своем. Шея быстро затекает, но он продолжает сидеть, не шевелясь, постепенно расслабляется. Волков так и не предпринимает никаких попыток выбраться, разве что немного ерзает в самом начале, убирая из-под себя злосчастный камень. Разумовский затихает на добрые двадцать минут, успевает окончательно стемнеть, а ветер постепенно стихает. Сережины волосы больше не развеваются по ветру, спадают на плечи как-то невпопад, но Олегу нравится. Ему все нравится.       Он осторожно выпутывает затекшую руку — Разумовский, наконец, позволяет или не замечает этого — и протягивает вверх, касаясь такой открытой шеи. Кадык дергается, когда Сережа сглатывает, кожа покрывается мурашками.       — Ты такой чувствительный, — завороженно и как-то по-особенному шепчет Волков. — Посмотри на меня.       Разумовский вращает головой по часовой стрелке пару раз, разминая мышцы, возвращая взгляд Олегу. Его рука перемещается на щеку, слегка поглаживая. Сережа смущенно — ну надо же — улыбается.       — Можно я сяду? — так же шепотом спрашивает. Раз уж сегодня у них игра по правилам Разумовского, играть он будет до конца. Остается только надеяться, что счастливого. Дождавшись медленного кивка, освобождает вторую руку и садится, не разрывая зрительного контакта. — Поцелуй меня?       И Сережа наконец целует так, как собирался еще полчаса назад. Обхватывает голову и шею ладонями, пальцами вплетается в волосы и тянет слегка, прижимает ближе-ближе-ближе. Кусает олеговы губы до крови, потом нежно зализывает, борется за ведущую роль, снова кусается, но здесь Волков сдаваться не намерен и позиции свои не сдает. Подается навстречу, сам прижимает в ответ, гладит ладонями по спине. Слегка кусается на грани боли в отместку, но тщательно себя контролирует. Разумовский снова начинает елозить задницей, но Олег пресекает это звучным шлепком. И он не уверен, что Сережа не добивался именно этого.       — Не ерзай, — говорит он с легкой хрипотцой, ненадолго отрываясь от сережиных губ на пару миллиметров, — я не собираюсь трахаться с тобой на траве в каком-то дворе.       — Почему? — притворно-обиженно спрашивает Разумовский со смешинками, которых видно даже в темноте, в глазах. — Это же так романтично.       — Не хочу получить минет от какого-нибудь клеща или комара. И доставать всякую живность из твоей жопы тоже не хочу.       Сережа хлопает глазами несколько секунд, а потом заливисто смеется, утыкаясь Олегу в плечо. Тот тоже улыбается и аккуратно подается назад, ложась обратно на землю, укладывает Разумовского рядом с собой, обнимая за талию. Его голова так и остаётся лежать на плече Волкова.       — Тебе не холодно?       — Ты теплый, — отвечает и жмется ближе. Олег, чувствуя это, обнимает второй рукой.       — Звезды такие… — запинается он, не желая говорить заезженное «красивые».       — Прекрасные, — заканчивает за него Сережа и улыбается. — Как я.       — Как мы, — поправляет Волков.       — Как мы, — соглашается, целуя куда-то в ключицу.       Они лежат в тишине какое-то время. Олег, кажется, близок к тому, чтобы позорно уснуть: слишком уютно, слишком хорошо, слишком… он повторится, если скажет правильно? Он перебирает рыжие пряди, слегка массируя голову, в то время, как Сережа играется с подвеской и выводит пальцами узоры на груди. это ли не идеал, не об этом ли стоит мечтать?       — Знаешь, с какой песней ты у меня ассоциируешься? — вдруг нарушает спокойствие Разумовский. Как обычно, впрочем.       — Удиви.       Сережа молча достает телефон и проводные наушники из кармана джинс, протягивает один Волкову. Оттуда уже льется мелодия.       — Пугачева? Серьезно? Ты слушаешь Пугачеву? — больше удивляется, чем издевается Олег.       — Не слушаю, — почти не оправдывается он, — просто правда о тебе напоминает. Ну серьезно, вслушайся в текст… — и начинает петь.       Делать это чисто Сережа не умел никогда. Писать картины у него получалось в разы лучше. Но Олегу кажется, что эту несчастную «Позови меня с собой» не исполнял лучше никто. Вообще никто. Даже сама Алла Борисовна.       — А я у тебя с какой? — спрашивает через время.       — «Заткнись и целуй меня».       — Фи, как грубо, — ничуть не обижается Разумовский, послушно подтягиваясь чуть выше и начиная целовать. Но вместо того, чтобы отвечать, Волков почему-то начинает очень громко ржать — смехом это не назовешь.       — Я про название песни, чудо, — сквозь смех еле выдавливает из себя в ответ на недоумевающий взгляд. — «Операция Пластилин» поет.       — Спой.       — Разве что в качестве подарка на какой-нибудь юбилей, — отшучивается он.       — А как же за отсос любой вопрос? — передразнивает Разумовский.       — А тебе одного было мало? — парирует тем же тоном, в противовес словам нежно целуя в нос.       — А что, если да? — ловит олеговы губы своими, не давая ответить, и больше не кусается. Теперь хочется больше романтики, нежности, любви и прочих розовых соплей. — Кстати, не то что бы я горю желанием выполнять твои поручения, но совесть взыграла, — драматично начинает было он.       — Переигрываешь, — с улыбкой перебивает Волков. — Так и скажи, что тебе интересно, что я загадаю, настолько, что ты ни о чем другом думать не можешь. Ты мне должен тысячу и пять поцелуев.       — Почему пять?       — Только это смущает?       — Скорее удивляет.       — Да просто первое, что в голову пришло.       — Ладно.       — Ты можешь приступать, кстати, — и со смешком добавляет, — разрешаю. Только трахаться я тут с тобой все равно не собираюсь.       — Да ну тебя, — смеется Сережа, слегка вставая и заползая обратно на Олега. — Всю романтику испортил.       — У нас своя романтика, — шепчет в самые губы и довольно улыбается. Это последнее, что он скажет в ближайший час.       Они целуются, говорят о звездах, снова целуются. Волков показывает созвездия, рассказывая о некоторых из них соответствующие легенды, Сережа делает вид, что не слышал это тысячу раз еще во времена детдома, искренне наслаждается. Вслушивается в родной голос, сцеловывает слова, ластится, как кот. Греет свои ладони сначала о руки, а затем о торс Олега, который почему-то остается поразительно горячим. Волков греет дыханием в шею и ключицы, подогревает интерес изнутри, но черту не переходит — и от этого почему-то внутри разливается еще больше тепла. Разумовский не выдерживает, снова целует, желая поделиться затапливающими волнами чувствами, и Олег принимает. Свой долг Сережа отрабатывает за ночь.       Они не уходят до рассвета, и приходят домой только утром. Оба хотят спать безумно, но Волков заставляет сначала выпить горячий чай, — на душ сил не хватило бы — чтобы не заболеть. Сам он выпил быстро, и смотрел-любовался сонным — влюбленным — взглядом на Разумовского, пьющего маленькими глотками свой до жути сладкий фруктовый чай.       До постели Сережу приходится практически тащить на себе. Едва оказавшись в ней, он жмется ближе к такому теплому Олегу, который заботливо накрыл их сверху пледом. Волков целует его в макушку, на что тот, явно находясь в полусне, невнятно шепчет:       — В следующий раз выиграю я, и ты будешь готовить в костюме горничной.       — Я тоже тебя люблю, — невпопад отвечает Олег.