Массаж по-троцки

- Феликс. - Я не сплю... Не сплю. - А следовало бы. Дзержинский потирает переносицу, жмурясь, очевидно, стараясь сообразить, на каком свете находится. Лев окидывает взглядом аккуратный кабинет, в котором каждая мелочь находится на своём месте. Кроме одной. Выглядит Дзержинский ужасно. Даже в их первую встречу, измученный, едва живой, он, тем не менее, выглядел лучше Очарование юности здесь было не при чем. Тогда им ещё не затыкали все дыры, какие только были, а времени в сутках доставало и на сон, и на продуктивную работу. Лев помнит его в ту пору. Тонкий, стройный, пружинистый как камышовый стебель, с изящными чертами лица и лисьими глазами, которые свели с ума, кажется, всех без исключения, он обладал к тому же чарующим голосом. Редкое сочетание. Такой голос хотелось слушать и слушать. Если бы ангелы существовали, у них, несомненно, были бы именно такие голоса. В неровном свете костра он выглядел почти иконописно, будто Христос с апостолами. Сидевший в отдалении, Лев вдруг остро ощутил тогда свою оторванность от него, отозвавшуюся почти голодной пустотой в районе желудка. Теперь Дзержинский выглядит как живой труп. Не стройный, а тощий. Под глазами мешки, да и сами глаза воспалены, будто песка в них насыпали. Разве что тика пока нет, но к тому все движется. - Вы вот что, Феликс Эдмундович, отдохните-ка часик, я если что вас разбужу. - У меня на то секретарь есть, Лев Давидович, - устало, но твёрдо, отвечает Дзержинский, с любопытством глядя на него, но и не думая вставать. - Оно и видно, - ехидно замечает Лев. - Вот он я, стою перед вами по ничтожным причинам, а вам требуется сон. - Ну так идите, раз причины ничтожны, - не менее ехидно откликается Дзержинский. - Возможно мне действительно удастся поспать. - Не удастся, за мной ещё трое. А вот и тик. Дело ясное. Лев обходит стол, не встречая сопротивления. Останавливается за спиной и внимательно смотрит на упрямый разворот плеч. - У вас мигрени начнутся от такой осанки, - говорит задумчиво. - Знаете, хороший массаж разгоняет кровь и помогает справиться со многими недугами. - Лев Давидович, позвольте напомнить: пока вы наслаждались прелестями свободы, путешествуя по миру с семьёй, я сидел. Мне ваши штучки неведомы. Мой массаж знаете, какой был? Впрочем, что с вас взять. Дзержинский, не оборачиваясь, взмахивает рукой, иллюстрируя свое отношение. Обоим ясно, что он несправедлив, но Лев и не сердится. Раздражение уставшего человека всегда понятно. - Ну так давайте я вам покажу. А вы мне потом скажете, какой массаж лучше, мой или царский. Феликс молча встаёт и разворачивается к нему лицом, на ходу решая, как поступить. Очевидно, по выражению лица Льва он понимает, что тот не шутит, и не вкладывает в предложение оскорбительный смысл. И так же очевидно, что с той ночи у костра он должен знать, какой эффект оказывает на окружающих. На Льва в том числе. - Что ж, извольте, - тонкая улыбка интригующе сочетается с заинтересованным взглядом. - Во всяком случае, это будет забавно, а положительных эмоций мне, знаете, недостаёт. Дзержинский раздевается на ходу, не теряя времени и не страдая излишним смущением. Аккуратно развесив предметы гардероба и обнажившись по пояс, он ложится на диванчик лицом вниз, так что ему решительно некуда деть руки. Лев ловит себя на мысли, что ему очень хочется завести их за спину, обхватить кисти пальцами и потянуть на себя, заставляя Феликса выгнуть спину, и... - Вы обратились в соляной столп или осознали, что царский массаж вам не переплюнуть? Голос Феликса звучит глухо, но яд ощутим все равно. Лев приближается, и только теперь замечает шрамы. Вот он каков, царский массаж. Его самого только били, да и то в большей степени за то, что еврей, но никогда не пороли. За что...? Лев аккуратно касается кончиками пальцев обнажённой спины. - Не бойтесь, мне давно не больно, - голос Феликса звучит относительно спокойно. - Попробуйте расслабиться. Дзержинский фыркает в диван, но, судя по плечам, подчиняется. Лев закатывает рукава, тратит ещё несколько секунд на сомнения, но все же садится сверху. Феликс не возражает, очевидно, понимая, что с другого угла будет совершенно неудобно. Первые прикосновения Феликс встречает молчанием, да Лев и не массирует пока, просто гладит, наслаждаясь тем, что может теперь касаться этой горячей кожи, такой мягкой, будто не ее исполосовали за чужие грехи, не ведая жалости. Мягко надавливая большими пальцами между лопаток, Лев с жадностью ловит первый вздох очевидного удовольствия. Руки у него чувствительные, он быстро находит места, где мышцы забиты сильнее всего, но их проработка, увы, причинит боль. Проходясь костяшками пальцев вдоль позвоночника, Лев с удовольствием вслушивается в едва различимые стоны, заглушаемые диваном. Когда он, наконец, воплощает свое желание, заведя руки Феликса за спину, тот прерывисто вздыхает, но не задаёт вопросов. В ответ на чужое колено между лопаток Дзержинский что-то бормочет на родном языке. Льву мало этого. И они оба это знают. Точечный массаж - штука скорее приятная, чем болезненная, Лев знает это по себе. Феликс забывает, кажется, обо всем, потому что его стоны звучат совершенно непристойно, заставляя беспокоиться о секретаре и тех, кто ждёт снаружи. - Выше, правее, м-м-м... Боже, Лев, сильнее, ну сильнее же, пожалуйста, не бойтесь меня сломать! Лев не боится, но от этих слов он едва не забывает, чем занимается, в последний момент удерживаясь от того, чтобы прикоснуться губами к каждому шраму, почувствовать их вкус, вырывая новые сладкие стоны из обычно сдержанного Дзержинского, которого хотели все, а кто не хотел, тот врал об этом. Феликс, догадывавшийся об этом, старался никому не давать поводов к надеждам, однако сегодня... Сегодняшний день Лев запомнит, и будет возвращаться к нему пламенеющими ночами наедине с собой или кем угодно другим. Усиливая нажим, он добивается того, что Феликс запрокидывает голову, прикусывая до крови губу. Смотреть на это невозможно, но закончить сейчас - значит признать свое поражение. - Ох... Матка боска, Лев, ниже... М-м-м, ещё, ещё, пожалуйста... Хорошо как, черт... Он не выдерживает. Резко проведя ладонями от плеч до копчика, Лев впивается зубами в основание шеи, готовый, в принципе, ко всему, включая удар локтем. Который, тем не менее, не происходит. Зато происходит совсем уж недвусмысленный стон вперемешку с какими-то польскими словами. Руки Льва будто бы сами проскальзывают под торс, хаотично оглаживая то живот, то грудь, не решаясь опуститься ниже. Губы, между тем, покрывают горячими поцелуями плечи и спину, сменяясь иногда ласковыми и дразнящими прикосновениями языка. Феликс приподнимает задницу, и перед глазами сидящего на нем Льва расцветают созвездия. Диспозиция меняется мгновенно. Дзержинский ловко опрокидывает его на пол, отчего по затылку разливается горячая волна боли, и возвращает укус, стесняясь при этом в значительно меньшей степени, точнее - не стесняясь вообще. Красивые пальцы ловко расправляются с пуговицами, и Лев жмурится от удовольствия, когда горячие губы Феликса прокладывают извилистую дорожку от ключиц к пряжке ремня. Сам ремень летит к чёртовой матери, зубы аккуратно прихватывают член через ткань, вырывая сдавленый стон. Мерзко трезвонит телефон. Феликс шипит что-то на своём наречии, и на несколько томительных секунд Лев остаётся в одиночестве, почти поверив, что на этом все и закончится. Однако Дзержинский снимает сапог и метко швыряет его в аппарат, отчего трубка звонко шлепается на пол, но хотя бы прекращается мерзкий звук. Когда член, наконец, охватывают горячие губы, Лев закусывает кисть руки. Как долго он мечтал об этом, сколько лет? Сколько ночей надрачивал сухой ладонью, вспоминая лисьи глаза, тонкие губы, изломанные в усмешке, тихий глубокий голос, иконописное лицо... Дразнящие прикосновения языка то порождают мягкие волны глубокого наслаждения, то делают возбуждение ещё более острым, а редкие прикосновения зубов будто пропускают электрический заряд. Тонкие пальцы мягко надавливают на какую-то точку под яйцами, отчего Льва буквально подбрасывает. Его хватает ненадолго, и в момент подобного смерти острого удовольствия он даже не может в полной мере прочувствовать сожаление из-за того, что не успел предупредить. Феликс, впрочем, кажется, не в обиде. Когда Лев приходит в себя, и его тело перестаёт сотрясаться в судорогах оргазма, Феликс уже застегнут на все пуговицы. Его тонкие пальцы удивительно порочным жестом водружают трубку на положенное ей место, после чего он садится за стол и делает внушительный глоток остывшего чая. - Приводите себя в порядок, вы задерживаете посетителей. Несмотря на довольно прохладный тон, глаза его выглядят точно такими, как в ту ночь. В них нет больше усталости и отрешенности, нет желания умереть, зато есть искра, любопытство и что-то ещё, что-то такое, от чего по всему телу снова проходят электрические разряды. - Я разве вас отпускал? - нарочито удивляется Феликс. - Вы мне кое-что должны. Извольте отправиться под стол и завершить, так сказать, доклад в устной форме. А я пока поработаю. Лев заинтригован. Проблем не возникнет, в кабинете есть ещё одна дверь, через которую он мог уйти, если бы возникла такая необходимость, и с той стороны посетителей, конечно же, не было. С одной стороны, он не сомневается, что Дзержинский действительно сможет. С другой стороны, это выглядит несколько унизительно. Впрочем, любопытство оказывается сильнее. Опускаясь под стол, он не слышит уже ни имени вошедшего, ни причин обращения. Все это не имеет смысла. Смысл имеет только лёгкая улыбка тонких губ, обращенная теперь только к нему.