Цветочный дождь в конце пути (your flower rain at the end of the road // 长路终点满天花雨)

Когда Чжоу Цзышу во время затянувшейся экскурсии по усадьбе проводит их мимо кухни, Вэнь Кэсин цепляется взглядом за темный зев дровяной плиты и запоздало вспоминает об ужине. Скоро стемнеет. А они купили целое море вина, но даже не подумали о еде. Он кладет руку на грудь Чжоу Цзышу («Ты опять? Тебя руки не слушаются?») и нащупывает тщательно завернутую паровую булочку, оставшуюся с завтрака у придорожного лотка. Тогда они взяли больше необходимого на случай, если Чжан Чэнлин проголодается в конце дороги. Так что до утра, пока они не вернутся в город, ребенок продержится, а у Вэнь Кэсина при себе осталось еще полпакета чищеных грецких орехов. Но каким бы сильным ни было желание полюбоваться отвращением и торопливым отказом Чжоу Цзышу от угощения, Вэнь Кэсину совсем не хочется, чтобы вдобавок к омерзению тот остался голодным. А еще, хоть Чэнлин, скорее всего, и не пискнет, что у него живот подвело, даже если ему дадут сущие крохи, мальчишка чересчур тощ для своих лет. Нельзя ему каждый день питаться уличной едой и обгорелой дичью. Да и было бы так здорово посидеть всем вместе за нормальной едой в первую ночь в их новом доме. Охота на кроликов, которых они видели в цветущих сливовых рощах, под запретом, но за пределами усадьбы должно водиться немало пользовавшихся куда меньшей любовью диких птиц. Если суметь поймать одну до заката… — Эй, ты в порядке? Вэнь Кэсин выныривает из мечтаний — мыслей о возможном меню? — и понимает, что они успели посетить и покинуть еще не один двор подряд, а он этого даже не заметил. Чжоу Цзышу поворачивается к нему и неуверенно замирает с рукой, поднятой, чтобы открыть очередную пыльную дверь в очередную пыльную комнату. У него в волосах прямо над мочкой левого уха застрял алый, немного потрепанный цветок сливы, и у Вэнь Кэсина немедленно начинают чесаться руки вытащить его. — После уборки усадьба станет выглядеть гораздо лучше. Вэнь Кэсин, поглаживая, проводит вверх от запястья Чжоу Цзышу, слегка сжимает пальцы и тянет его руку вниз. — Конечно, так и будет. Может… — Он делает паузу. — Нам стоит начать с кухни. Не раздобудешь какую-нибудь пташку, пока мы с Чэнлином там убираемся? — Ой! Мы приготовим ужин? — вклинивается Чэнлин. — Не мы, а я. А ты просто мальчишка на побегушках. Сходи проверь, не пересох ли колодец. Они смотрят, как Чэнлин бежит не туда, пока тот почти не скрывается из вида, и лишь тогда окликают и указывают в другую сторону. Оба не прочь над ним подшутить и никогда не останавливают друг друга. Это весело и дарит поразительное чувство близости, как между друзьями или братьями, — обоим за это немного стыдно, но недостаточно, чтобы перестать. Вэнь Кэсин с улыбкой качает головой и, обернувшись к Чжоу Цзышу, взмахом руки указывает в сторону. — Ты тоже ступай. Покажешь нам то, что не успел, позже. А пока помоги мне тебя накормить. Плечи Чжоу Цзышу заметно расслабляются, он кивает. — В чанах на кухне мог остаться рис, но я не знаю, съедобен он все еще или нет, — предлагает он и уходит. Вэнь Кэсин смотрит, провожает его взглядом, пока за ним не закрывается дверь, и заставляет себя не идти следом. Дать Чжоу Цзышу пройтись по усадьбе в одиночестве, не тревожась, осознанно или нет, о том, каким видят это место его спутники, будет правильным. Кое-чем не следует делиться даже с самыми близкими. Вот только та самая язвительная и слезливая сторона натуры Вэнь Кэсина, по поводу которой Чжоу Цзышу так любит его поддразнивать, все никак не унимается. Что ж. Наверно, бродить среди пустых стен дома, в котором когда-то жил, очень грустно. Остается лишь верить, что когда он окажется снаружи и займется поисками их ужина, тоска отступит, хотя бы ненадолго. И, ох, вот теперь Вэнь Кэсин по-настоящему влип. Как и говорил Чжоу Цзышу, на кухне есть рис, но он давным-давно испортился. Единственное, что может пригодиться, — это соль да кое-какие давно уже выдохшиеся специи. Снаружи Чэнлин тащит полное до краев ведро колодезной воды. Он заносит его внутрь. — Вот, Вэнь-шу. Ведро с глухим стуком грохается на пол. Чэнлин явно устал. От удара вода выплескивается прямо ему в лицо, он резко хватает ртом воздух. — Простите! — Глупый мальчишка, спину не сорвал? — Вэнь Кэсин указывает на собранную им гору горшков и мисок. — Посиди немного, а затем перемой все это. — Я прямо сейчас сделаю! Они подметают и прибираются, а чуть больше часа спустя Вэнь Кэсин вновь осматривает горсть прогорклого риса, но решает, что даже при всей его кулинарной смекалке его уже не спасти. Вот только настоящий ужин не может состоять из одной лишь запеченной на углях птицы, и у него есть кое-какие мысли на этот счет. Чжоу Цзышу возвращается в тот момент, когда он с корзинкой выходит наружу, чтобы кое-что сделать. В руке Чжоу Цзышу покачивается обмякший фазан, весь в пронзительно-алых и бирюзовых крапинках. Вэнь Кэсин наклоняется и с любопытством теребит пестрое крыло. — А-Сюй! Что это такое? Ты украл его из зверинца в доме какого-то богатого господина? Чжоу Цзышу закатывает глаза. — Ты прямо сейчас в доме богатого господина. — Он бросает фазана на пол, и становится виден крупный серебристый карп, который до этого скрывался за ним. Чжоу Цзышу отправляет его в ведро на столе. — Еще есть рыба. — Вот так парочка — дракон и феникс! А-Сюй, на самом деле ты обчистил небеса? — Я заглянул на реку, где мы с тобой играли когда-то, — небрежно отвечает А-Сюй и указывает на корзинку, которую держит Вэнь Кэсин. — Что ты хочешь ею поймать? — Ничего из того, что бегает или летает. Просто думаю посмотреть, какие еще дары таятся на твоей земле, достопочтенный Чжоу. Зима понемногу вступает в свои права. Вэнь Кэсин собирает здоровенную охапку последнего, по всей видимости, за стенами поместья амаранта, затем идет меж грядок некогда приличных размеров огорода, ныне заросшего сорняками и виноградными лозами, и ловко срывает ростки пастушьей сумки и мари [1] Они тоже отправляются в корзинку — маленькие сокровища, что дарит не ведающая многообразия человеческих горестей земля. Он без труда берет у нее все, что ему нужно. Вэнь Кэсин делает все словно в забытьи. Прошло много лет с тех пор, как ему приходилось обшаривать окрестности в поисках еды, но тело все же прекрасно все помнит. Прежде, когда его мать еще была жива, всякий раз как он увиливал от занятий, она брала его с собой собирать полынь по берегам говорливых ручьев. Если чересчур непоседливому Вэнь Кэсину не хватало терпения обрывать молодые побеги, мама указывала на особо пышные заросли. Их требовалось выкорчевать, а она потом сушила корни, из которых выходило превосходное обезболивающее. Толстые корни полыни под землей широко разрастаются, сплетаясь в крепкую сеть. Одолеть ее ребенку едва ли по силам. Когда-то он думал, что врата преисподней скрываются под зарослями полыни и, когда вырастет, он очистит землю, точно апельсин, и заглянет в вопящие глубины ада под ногами. — И что бы ты сказал людям там внизу? — как-то спросила мать, потакая его фантазиям, пока несла его домой на спине. На локте у нее висела, касаясь бедра, корзина с корнями полыни. Ее никогда не пугало буйное воображение Вэнь Кэсина. В полудреме он пускал слюни прямо ей на плечо. — Я бы сказал: привееееет, не хотите выйти и поиграть? Мама хихикнула. Ее тихий смех походил на журчание ручья, рядом с которым она работала. — Ох, Янь-эр… На это понадобилось бы очень много сил. К тому времени, как Вэнь Кэсин возвращается в усадьбу с полной корзинкой зелени, солнце начинает понемногу окрашиваться лиловым, словно заливается смущенным румянцем. — На этого столько сил нужно. — Чжоу Цзышу тыкает здоровенным ножом в рыбину, которую чистит. Он сидит на ступенях через двор от кухни, словно у него аллергия на то место, где Чэнлин занят… чем-то? — В этот раз желчный не проткнул? — мягко спрашивает Вэнь Кэсин, осматривая разрезанное брюшко карпа. — Нет. — Чжоу Цзышу хмурится. — Откуда ты узнал о том случае? — А-Сян рассказала… — он увертывается от внезапно метнувшегося к нему тесака, — …эй! — Кое-кому следует приготовить ужин, пока я его тоже не почистил. Фазан на кухонном столе оказывается выпотрошен, и его даже попытались ощипать, судя по проплешинам на хвосте и горке алого, зеленого и коричневого пуха рядом. Вэнь Кэсин ставит корзинку с дикорастущей зеленью и оборачивается к плите, на которой кипит вок с водой. На улице Чэнлин все еще торчит у колодца и от нечего делать таскает оттуда воду. — Чэнлин, — зовет Вэнь Кэсин. — Так ты его до дна вычерпаешь. Твой шифу велел тебе вскипятить воду, чтобы избавиться от перьев? — Шифу? Нет, он пытался их выдергивать, но отступился. Потом он хотел их опалить… Я вспомнил, как слуги в моей школе у меня на глазах делали так, вот и подумал, что у меня получится… В конце концов, Вэнь Кэсин берется за это сам, а Чэнлину поручает перемыть содержимое корзинки и избавиться от жестковатых стеблей амаранта. Ощипанный и выпотрошенный фазан отправляется в маринад, на сколько уж получится, после чего Вэнь Кэсин обтирает тушку и подвешивает ее над огнем. Он разводит его прямо под открытым небом от взятого в плите пламени. Дальше Вэнь Кэсин выбирает из карпа все кости, нарезает его на кусочки, а кости вместе с птичьими обрезками бросает в горшок, чтобы сварить похлебку. К тому времени, как он вылавливает их из бульона, добавляет туда амарант, а затем, перед самым концом, тарелку нарезанной рыбы, небо уже становится темно-лиловым. Чжоу Цзышу возвращается из комнаты, которую убирал, размахивая тряпкой, чтобы ясно дать понять, что тоже не прохлаждался. Он усаживается рядом с жарящимся фазаном и с разной степенью воодушевления принимается посматривать то на него, то на Вэнь Кэсина. От этих небрежных взглядов Вэнь Кэсина бросает в жар, словно их одних достаточно, чтобы сварить его живьем, хотя он уже и так весь потный и окутан клубами пара. Пока суп томится на медленном огне, он приступает к оставшимся блюдам. Он растапливает срезанный с фазана желтый жир, чтобы получить несколько ложек драгоценного топленого сала, и по очереди обжаривает на нем ростки мари и пастушьей сумки, наблюдая, как они темнеют, становясь насыщенно-зелеными, и начинают лосниться в свете подвешенной над головой масляной лампы. К тому времени как он раскладывает еду по тарелкам, Чжоу Цзышу и Чэнлин притаскивают стол и стулья, расставляют миски с палочками для еды и чашки. Вэнь Кэсин ставит тарелки на стол. От одного взгляда на этих двух человек перед ним начинает жечь в носу. — Лао Вэнь, ты приготовил все это, не потратив ни монеты? Наконец-то ты заботишься о моем кошельке. — Чжоу Цзышу отпивает из миски глоток похлебки и невнятно добавляет. — И моем желудке. Спасибо. Едят они по большей части молча. Когда тарелки и миски убраны, Чжоу Цзышу ставит на стол кувшин вина, который нашел в подвале, и наливает флягу до краев. Они сидят, пьют и смотрят на звезды. Чэнлин берет горстку фазаньих перьев и принимается сосредоточенно их разбирать. Вэнь Кэсин бросает на мальчишку полный нежности взгляд, протягивает руку к Чжоу Цзышу. — Дай, пожалуйста, два медяка. — Мой слуга еще не отработал полный день, а уже плати ему? — не отказывается от лишней поддевки Чжоу Цзышу, но все равно лезет в складки одеяний, чтобы дать Вэнь Кэсину то, о чем он просит. Вэнь Кэсин возится с монетами и перьями, небрежно добавляет восковую затычку от кувшина для вина, оборачивает все это бумагой, обматывает красной нитью и связывает яркий волан [2], который сможет выдержать самое меньшее несколько десятков ударов ногой. Больше, если получится скрепить его мастикой, — он знает это по опыту, потому что сделал целое полчище таких для Гу Сян, когда та была маленькой. Та ухитрилась научиться одному коварному удару и без конца поверяла на нем свои навыки. Он так и ходил с иссиня-черными от ее пинков ногами. Чэнлин берет игрушку, вертит ее в руках. — Вэнь-шу, можно мне с ним поиграть? Чжоу Цзышу забирает у него волан. — Только и знаешь, что играть. Даже не прикасайся, пока не закончишь завтра утренние упражнения. — Вечно вы так говорите, и всегда неправда… — ворчит Чэнлин, еще немного медлит, а затем встает. — Я пойду спать. Спасибо, Вэнь-шу, за ужин. Чжоу Цзышу тоже встает. — Я пока не успел разобраться со спальнями, придется нам всем ютиться в какой-нибудь боковой комнате. В них сейчас проще прибраться. Я постелю. Вэнь Кэсин невнятно бормочет что-то в ответ и остается сидеть с закрытыми глазами, подставив лицо свежему ветерку. Когда они на следующий день отправляются в город за продуктами, Вэнь Кэсин надолго застревает у бакалейной лавки какой-то старухи и целую вечность выводит ее из себя, изучая товары. Сунув нос в половину ее припасов, точно свинья в помои, он возвращается к Чжоу Цзышу и Чжан Чэнлину с целой охапкой злобно всученных бумажных пакетов. Чжоу Цзышу настороженно наблюдает, как он запихивает покупки во вьюк на боку лошади. — Лучше бы это оказались не грецкие орехи. — Даже будь это они, я бы и не подумал переводить их на человека с такими плебейскими вкусами, А-Сюй. — Вэнь Кэсин с ласковой, полной очарования улыбкой похлопывает его по щеке. — На того, кто даже не стал бы есть прославленные орехи, за которыми я не раз простаивал в очереди. Вернувшись в усадьбу, он убирает большую часть пакетов с новыми специями и свежими овощами и мешок риса, который они тоже купили. Выпускает в небольшой загон две клетки цыплят, насыпает зерна. Потом вытряхивает содержимое отложенных пакетов: высушенные семена лотоса и снежное ухо [3]. Грибы жесткие, точно сухая губка, и он замачивает их в миске. Наконец, он разворачивает ткань с пригоршней свежих луковиц лилий и один за другим принимается очищать их бархатистые белые лепестки. Из комнаты, в которой разбирался все утро, выходит Чжоу Цзышу, заглядывает Вэнь Кэсину через плечо. — Что готовишь? — Суп [4] из снежного уха, семян лотоса и луковиц лилии. Ты же не слишком голоден? — Чжоу Цзышу наконец-то уступил тяге Вэнь Кэсина перекусывать в городе и даже сам попробовал несколько обвалянных в крахмале, зажаренных до хруста и страшно соленых закусок из шумных и людных ларьков, торговавших едой. — Нет, — подтверждает Чжоу Цзышу. — Но я съем все, что ты приготовишь. Он подходит ближе, останавливается позади Вэнь Кэсина и кладет подбородок ему на плечо, чуть опираясь на него всем своим весом. День сегодня необычайно теплый, так что прозрачный и питательный сладкий суп, на взгляд Вэнь Кэсина, самое то в качестве легкого обеда. Кроме того… — Ты ужасно кашляешь ночью, — ровным голосом говорит он. — Я знаю, это никак не поможет с твоей болезнью, но, надеюсь, сумеет немного облегчить состояние горла и легких. Вчерашняя совместная ночевка в одной комнате наконец-то позволила Вэнь Кэсину воочию увидеть всю тяжесть боли, с которой живет Чжоу Цзышу, его стиснутые зубы и вздувшиеся вены, которые тот не мог скрыть. Из-за накрывшего его оглушительного бессилия, пока он отчаянно пытался помочь, уснуть больше так и не вышло, и это единственная, пусть и совсем ничтожная поддержка, какую он сумел придумать, чтобы сделать хоть что-то. Они ничего не обсуждают. Чжоу Цзышу чуть сильнее утыкается подбородком ему в плечо. Вэнь Кэсин чувствует, как мягко поднимается и опадает его грудь, пока он превращает крупные луковицы лилий в целую миску лепестков. Напитавшееся водой снежное ухо распускается блестящими студенистыми цветами. Вэнь Кэсин старательно нарезает их и стряхивает с ножа в поджидающий горшок с водой, в котором уже замочены семена лотоса, длинные узкие полосы апельсиновой цедры, а также добавлена горсть леденцового сахара. Напоследок туда отправятся лилии. — А-Сюй, дорогой, мне нужно развести огонь. У самого уха раздается тихий выдох, тело позади отстраняется. — Я принесу еще дров. В ту ночь Вэнь Кэсин ворочается без сна в своей новой постели. Ничего нового в этом нет, кроме того, что он всем своим существом сосредоточен на человеке, спящем за стенкой. Он напряженно прислушивается к любому шороху, хотя знает, что Чжоу Цзышу никогда не позволит себе издать ни звука, стоит гвоздям начать действовать. Если бы раньше он бесстыдно пошутил о желании спать с Чжоу Цзышу, возможно, его бы впустили от одного только раздражения. Но он вовсе не намерен шутить. Сейчас уже, должно быть, полночь. Вэнь Кэсин знает, что тот ненавидит, когда с ним обращаются как со стеклянным, но, не в силах справиться с собой, сбрасывает одеяла и босиком шлепает к соседней двери. — А-Сюй, — шепчет он. Эта комната кажется темнее и холоднее. У Вэнь Кэсина получается разглядеть лишь тени на кровати. — У тебя кровать неудобная? — через несколько ударов сердца глухо доносится в ответ. — Нет, — выдыхает Вэнь Кэсин. — Я просто хочу быть с тобой. Шорох простыней раздается скорее, чем он ожидал. — Залезай, — приглашает Чжоу Цзышу. — Я замерз. Вэнь Кэсин осторожно опускается рядом. — Где-то тут я видел грелку. Завтра принесу, — очень кстати находит он повод прийти снова. Чжоу Цзышу лежит на боку лицом к стене. Он начинает разворачиваться, быть может, чтобы ответить, но Вэнь Кэсин кладет руку ему на спину и останавливает. — Тихо, уже поздно. Поспи немного, чтобы, проснувшись, как следует орать на своего тупого ученика. Мышцы Чжоу Цзышу напряжены, но Вэнь Кэсин чувствует, что худший приступ боли на сегодня уже позади. Ему следовало прийти раньше. А он вместо этого терял время, терзаясь раздумьями, идти или нет, чтобы в итоге Чжоу Цзышу впустил его без единого протеста. Вэнь Кэсин неспешно похлопывает его по спине и трет меж лопаток всякий раз, как Чжоу Цзышу кашляет, пока глаза не закрываются сами собой. Его маленькая битва без особого успеха продолжается две недели. Днем он пичкает Чжоу Цзышу сладкими, сытными и полезными для здоровья супами, ночью остается с ним рядом. Даже Чэнлин расцветает от этой старательной заботы, и на его бледных щеках появляется очаровательный румянец. Вэнь Кэсину ужасно нравится щипать их. Вэнь Кэсин говорит себе, что всего этого достаточно, но когда Чжоу Цзышу третью ночь подряд сплевывает кровь, обжигающий сгусток тревоги в груди схлопывается, и он в ярости вытирает ее с его подбородка платком, который теперь приходится держать у постели. Чжоу Цзышу забирает у Вэнь Кэсина платок и сжимает его руку своими, пока дрожь не утихает. — Лао Вэнь, не перестанешь так суетиться, и я в следующий раз задержу дыхание и проглочу кровь. — Голос звучит хрипло, да и грозит он устало и неохотно. На зубах видны алые полосы. — Только попробуй, — хрипло выдыхает Вэнь Кэсин, а когда убеждается, что в голосе не будут слышны слезы, прибавляет громкость. — Я тебя поколочу. Проломлю тобой стену. Чжоу Цзышу шикает на него. — До чего надоедливые вопли. И зачем я тебя держу? — А затем, чтобы я, когда ты захлебнешься кровью, влил тебе в глотку вино и спровадил на тот свет именно так, как и предназначалось небесами. — Свободной рукой Вэнь Кэсин тянется к чашке с водой, тоже стоящей рядом на прикроватной тумбочке, и прижимает ее край к губам Чжоу Цзышу. — На, захлебывайся этим. Чжоу Цзышу послушно отпивает глоток, шумно полощет рот, чтобы смыть кровь. Они опять ложатся, лицом друг к другу. Вэнь Кэсин понимает, что на него, должно быть, падает лунный свет, потому что Чжоу Цзышу не сводит с его лица глаз. — Почему ты это делаешь? — спрашивает он. — Что именно? — Все это. Хотя знаешь, что моя жизнь от этого не станет дольше. Вэнь Кэсин закрывает глаза и видит ответ, который, оказывается, уже ждет его, точно развернутый подарок. — Так и есть, но, возможно, я смогу сделать ее легче. Лучше. — Ты уже это делаешь. — Чжоу Цзышу тянется к нему, но на полпути его рука падает, теряясь где-то между их телами. — Быть с тобой и Чэнлином… быть с тобой здесь. Я был бы счастлив, умри я прямо сейчас. — А я был бы счастлив? — Лао Вэнь… — Знаю, речь не обо мне, и я вовсе не пытаюсь к себе все свести. — В носу щиплет. И от каждого слова, слетающего с губ, делается лишь хуже. — Но если тебя не станет, у меня не останется иного выбора, кроме этого. Я до последнего надеюсь, что меня это никогда не коснется. Чжоу Цзышу все еще слегка задыхается от стихающей боли. В темноте каждый его вдох звучит неестественно громко. Он обдумывает слова Вэнь Кэсина, а затем отвечает ему бессмысленным и покорным: — Это от нас не зависит, Лао Вэнь. Вэнь Кэсина охватывает такая злость, что ему срочно нужен кто-то, на ком ее выместить. Самой собой, этим человеком не может быть Чжоу Цзышу. — Это зависит от Е Байи и скорости, с которой он тащится! — находит он на ком сорваться. Слова приходится проталкивать сквозь стиснутое горло. — Боги, мог бы хоть дать знать, что настолько задержится. — Он и так для нас уже много делает. Кто знает, насколько далек его путь и не угодит ли он по дороге в неприятности. Я благодарен, что он вообще захотел попытаться. Вэнь Кэсин недовольно фыркает и ложится на спину. Он обнажает шею, закинув волосы высоко на подушку. Эта перепалка явно бессмысленна, да еще каким-то образом оказывается, что из них двоих утешают опять его. Вэнь Кэсин натягивает одеяло до самого носа и, пытаясь расслабиться, на миг напрягает мышцы и неподвижно застывает, а затем расслабляет руки и ноги. Чжоу Цзышу не придвигается ближе, но накрывает его локоть ладонью. — К тому же, — с опозданием добавляет Вэнь Кэсин, ощутив, пока его глаза закрыты, мимолетный прилив смелости, — ты бы умер счастливым, когда я тебя даже ни разу не поцеловал? Ха, вот уж подбодрил так подбодрил. Кровать тут же проседает совсем рядом. — Не надо, не целуй меня сейчас. Ляг обратно. Получить первый поцелуй от А-Сюя только потому, что я наговорил столько слащавых банальностей — да я лучше с ослом поцелуюсь! — Эй! — машинально вскидывается Чжоу Цзышу. Они опять лежат молча. У Вэнь Кэсина никак не получается уснуть. Он лежит и, злясь на самого себя, прислушивается к дыханию Чжоу Цзышу. Ему до того хочется его поцеловать, что приходится закусить нижнюю губу. Но если он это сделает, то обязательно разрыдается, и тогда все разговоры будут лишь о его слезах. Он нервно шарит под одеялом и натыкается на окровавленный платок. Другой рукой он стискивает его, прижав к груди. Стискивает до тех пор, пока не чувствует липкую влагу в ладони, но никак не может разжать пальцы. Все его внимание до того приковано к этому клочку ткани, что он не сразу замечает, что Чжоу Цзышу вновь придвигается к нему. Неизвестно, сколько уже прошло времени. Рука Чжоу Цзышу скользит между ними, и Вэнь Кэсин напрягается всем телом. Пальцы на платке сжимаются сильнее. Он даже не замечает, что сжал другую руку в кулак, пока Чжоу Цзышу, наткнувшись на нее, решительными движениями не ослабляет эту судорожную хватку. Он проводит большим пальцем по ладони Вэнь Кэсина, а затем прикладывает его руку к своей груди под тканью исподнего. Вэнь Кэсин вздрагивает от прикосновения тыльной стороны ладони к теплой коже. От неудобного угла, под которым вывернута рука, начинает ныть в плече, но он не может заставить себя сосредоточиться ни на чем, кроме этой единственной точки соприкосновения с Чжоу Цзышу. Его руку тянут влево, и Вэнь Кэсин чувствует выпирающий комок плоти. — От него сегодня было больнее всего, — слышится в темноте шепот Чжоу Цзышу. Вэнь Кэсин задерживает дыхание, костяшки пальцев задевают шрам, такой крохотный, но за ним столько всего. — Все еще больно? — шепчет он в ответ так тихо, что слова тают в воздухе, будто дым. Палец Чжоу Цзышу выводит на ладони Вэнь Кэсина узоры. — Больше нет. — Тогда засыпай, идиот, — чувствуя непонятную тревогу, ворчит Вэнь Кэсин. Чжоу Цзышу фыркает, словно видит его насквозь. Ну и что с того, если это так? Для него, только лишь для него одного, Вэнь Кэсин все равно что стеклянная ваза, прозрачная, как вода, и бесконечно хрупкая. Вэнь Кэсина самого озадачивает, насколько он готов погибнуть для этого человека. Страдать ради него и страдать вместе с ним, хотя всю свою жизнь облекал душу в броню. Порой он испытывает от этого полное благоговейного страха облегчение. Порой он такой, как сейчас — напуганный и растерянный, вздорный всезнайка. С каждым вздохом Чжоу Цзышу его рука поднимается и опускается, будто корабль у причала. Он мечтает о настоящей цепи и якоре, чтобы удержать его на месте. Вэнь Кэсин вымотал себя, как выматывают дети, когда заходятся в истерике, равнодушные ко всему, что им дают, чтобы утешить. Чжоу Цзышу что-то говорит ему. Должно быть, «добрых снов», но Вэнь Кэсин не может разобрать ни слова, завороженный неуверенно дрожащей на его ресницах каплей, которая высыхает прежде, чем сорваться вниз. Несколько дней спустя он в одиночестве отправляется в аптеку и покупает такое количество дорогих ингредиентов, что владелец лавки все время, что он там, не перестает улыбаться. Старик с молниеносной скоростью складывает в пакеты из коричневой бумаги травы и кору, семена и коренья, пока его молодой сын лазает по шаткой лестнице и перебирает редкие и не пользующиеся спросом товары в верхних ящиках вдоль задней стены. Вэнь Кэсин не запомнил ничего из ремесла своих родителей, кроме того, что узнал, пока цеплялся за материнский подол в лесах и полях. Он может составить простое укрепляющее средство, но о большинстве редких ингредиентов, которые сейчас покупает, прочитал в медицинских трактатах в библиотеке усадьбы. Владелец лавки торопливо перечисляет, что нельзя варить вместе, что разрешается употреблять в разное время суток, что следует долго томить на медленном огне, а что снять, едва закипит. Вэнь Кэсин кивает в такт щелкающим счетам, пока паренек подбивает покупки, внутренне впечатленный тем, насколько быстро способен запоминать медицинские сведения, когда для этого есть причина, — он уже знает все, что рассказывает старик. Вручив владельцу лавки листок с кое-какими особыми ингредиентами, которые нужно привезти специально, он уходит с тяжелыми пакетами в руках. Дома он методично принимается за дело. Сперва взвешивает, смешивает, разделяет на части и вновь заворачивает в коричневую бумагу свои покупки. Затем убирает то, что сегодня не нужно, а остальное превращает в черный, как смоль, отвар. Пока он закипает, он готовит обычный горшок чего-нибудь сладкого к вящему ожиданию Чэнлина, бросая в теплую воду пшено и маш [5]. Новый пункт меню наконец-то готов. Вэнь Кэсин получает чуть больше миски жидкости, которая пахнет… ничем. На миг ему кажется, что он точно где-то напутал. Тогда он приникает губами к миске, делает крошечный глоток и вздрагивает. Вкус у варева обнадеживающе кошмарный. Возможно, Чжоу Цзышу стоит предупредить. Он оставляет отвар на столе, а сам в ожидании, пока содержимое миски остынет, убивает время, пиная по всей кухне сделанный им волан. В какой-то момент заходит, едва переставляя ноги, Чэнлин. После долгого сидения над сочинениями своего покойного Лун-шифу у него ноют плечи и сухость в глазах. Он, ничтоже сумняшеся, хватает миску и без опаски делает большой глоток. А в следующий миг со стоном бежит выплюнуть все под цветок в горшке. — Чэнлин? — Вэнь Кэсин прерывает игру. — Все в порядке! Потрясающе вкусно! Как… как по мне, самое то! Вэнь Кэсин подходит ближе и видит наполовину пустую миску. — Не обманывай, маленькое чудовище. — Рука сама тянется ущипнуть эти румяные щечки. — Это не тебе. Интересно, вырастут у тебя теперь рога или что-нибудь другое в таком роде… Вот, это твое. Он наливает миску исходящей парком жидкой каши из пшена и маша, из жалости добавляет туда дополнительный кусочек леденцового сахара и кладет мальчишке, который в смятении ощупывает собственную макушку, ложку. Чэнлин со всех ног уносится назад в кабинет. Вэнь Кэсин заново наполняет миску крепким взваром, успевшим настояться на дне глиняного горшка, и решает влить все это в Чжоу Цзышу прямо здесь и сейчас, пока у него в голове не помутилось от скачков за воланом и он не выпил его случайно сам. Чжоу Цзышу тоже сидит в кабинете, уткнувшись в какую-то рукопись. Чэнлин видит миску с отваром в руке Вэнь Кэсина и закрывает книгу, тайно предвкушая представление. — А-Сюй, я сделал… Чжоу Цзышу выхватывает у Вэнь Кэсина миску и единым духом осушает лекарство. Вэнь Кэсин, онемев, уставляется на него. — Спасибо, Лао Вэнь, очень вкусно, — не отрывая глаз от своего чтения, тот возвращает миску. — Тебе… Вэнь Кэсин смотрит на него, разинув рот. Да что с ними всеми такое? Они что ли сговорились вот так над ним позабавиться? И он еще считает, что это Вэнь Кэсин сбивает Чэнлина с пути истинного? Вот только глаза у Чэнлина вытаращены так, что того гляди вылезут из орбит, а с полной каши ложки в руке на обложку единственного существующего экземпляра работы всей жизни Лун Цюэ натекла лужа. Вэнь Кэсин всматривается в человека перед собой. У того совершенно ничто не дрогнуло в лице, на лбу нет ни единой морщинки. Он мысленно сужает число вероятных объяснений. Может, Чжоу Цзышу… вовсе не ощущает вкуса? Вэнь Кэсин решает проверить это после ужина. Они сидят рядом так, что соприкасаются плечами, и наблюдают за опускающимся за горизонт солнцем. Вэнь Кэсин баюкает в ладони чашку с чаем. — А-Сюй, тебе не кажется, что я переложил красного перца, когда тушил свиную грудинку? — М-м-м. В самый раз. — А вот и нет! — Вэнь Кэсин щиплет Чжоу Цзышу за руку. — Я его туда вообще не клал. Чжоу Цзыу напряженно выпрямляется. — Почему ты… проверяешь меня? — Я дал тебе укрепляющее, оно на вкус как последняя тухлятина, а ты солгал, что очень вкусно. Что происходит? Ты совсем не ощущаешь вкуса? У тебя всегда так было? Чжоу Цзышу долго молчит. — Гвозди постепенно забирают у меня все пять чувств. Я начал терять вкус чуть более двух месяцев назад. Прости, что не сказал. — Что дальше? — Вэнь Кэсин понимает, что совсем не хочет знать, но спрашивает все равно. — Обоняние, осязание, слух, а потом зрение. Он притягивает Чжоу Цзышу так, что тот утыкается ему лицом в шею. — Чем пахнет? — Ну… Зеленый флакон с дубовой — нет, агатовой пробкой — на табурете рядом с лоханью для купания. Вэнь Кэсин разжимает хватку, успокоенный хотя бы этим, ненадолго задумывается и язвительно замечает: — Так все это время я готовил человеку, который даже не может оценить результат моих тяжких трудов? Щеки Чжоу Цзышу отчаянно розовеют. — Но я могу почувствовать запах? Уж поверь, Лао Вэнь. Помнишь, как ты принюхивался к тому шашлыку из ягненка, когда мы пошли к художнику, чтобы отреставрировать картину шифу, и ты все не переставал о нем говорить, пока мы не вернулись и не встали в дурацкую очередь? Ну вот это я, трижды в день и никакого облегчения. Вэнь Кэсин совсем не чувствует злости или будто его предали. Только неестественную тоску, особенно от того, что Чжоу Цзышу мог просто рассказать ему раньше, но предпочел этого не делать. Ну и ладно. По крайней мере, теперь он с чистой совестью может до отвала напоить его крепчайшими, премерзкими зельями. Это хорошо, очень хорошо. Видя такую молчаливость, Чжоу Цзышу пробует снова. — Так… почему ты давал мне штуки, похожие по вкусу на тухлятину? — Я прочел кое-какие трактаты из библиотеки внизу. — Вэнь Кэсин заглатывает наживку и теперь, похоже, не может удержаться. — Мой отец говорил, что чем хуже лекарство на вкус, тем оно действеннее, поэтому я решил увеличить дозировку и попробовать рецепты пожестче. Из тех, где используется всякая гарь и то, что залежалось. Чэнлин случайно попробовал и чуть не загнулся. Я уж тебя пожалел, а ты проглотил всю миску, словно там была вода! — Под конец сбивчивой речи ему не хватает дыхания. — Разве это вино на вкус не тоже как вода? Только хорошие продукты переводить… Чжоу Цзышу лишь фыркает в ответ. От этой вспышки уголок рта Вэнь Кэсина приподнимается, словно они связаны тонкой нитью. Он умрет, если Чжоу Цзышу продолжит вот так ему улыбаться. Дальше — хуже. Чжоу Цзышу отставляет полупустую чашку, оборачивается и вот так просто берет и целует Вэнь Кэсина. На мгновение Вэнь Кэсин целиком и полностью отдается этому внезапно свалившемуся дару. Он умирает от такого простого и целомудренного прикосновения губ, а затем до него доходит, и он рывком отстраняется. — Ты меня подловил! Я же говорил, что не хочу, чтобы наш первый поцелуй был из жалости, а ты взял и так и сделал! — Заболел что ли? — Чжоу Цзышу с притворной озабоченностью сводит брови и прикладывает тыльную сторону ладони к его лбу. — Ну ничего себе какой горячий. Наверняка у тебя в голове все так и бурлит. И о чем же ты думаешь? — Не получив ответа, он закатывает глаза, большим пальцем поглаживает подбородок Вэнь Кэсина. — Никакой это не поцелуй из жалости, рева. Разве не могу я поцеловать тебя просто так? Мне в следующий раз сказителя нанять, чтобы он все растолковал? От блеска в глазах Чжоу Цзышу у Вэнь Кэсина перехватывает дыхание, и — вот уж редкость — он оставляет поддразнивание без ответа. Ему просто хочется, чтобы его поцеловали снова. — Все, что только пожелаешь, А-Сюй, — произносит он и притягивает Чжоу Цзышу к себе за отвороты одеяний. Вокруг кружит едва зародившаяся зима, порывы холодного ветра сдувают с лица волосы, а они целуются, сперва смеясь, а затем уже молча, с головой погрузившись друг в друга. Единственный свидетель их поцелую — косяк перелетных гусей, запоздало отправившихся в долгое путешествие на юг. Их тоскливые крики далеко разносятся в пустынном небе, из которого ушли последние кровавые краски заката. На следующий день приходят письма от Е Байи. *** Под ногами хрустит прихваченная морозцем трава. В стылом воздухе мелькают две фигуры, превращаясь в размытые серые и голубые пятна. На расстоянии схватка кажется жестокой, но вблизи превращается в ритмичный танец. Веер и меч то описывают круг, то устремляются навстречу друг другу. В их движениях нет смертельной угрозы, да и вообще намека на какую-либо опасность для противника. Это не столько битва, сколько игра, словно двое уличных ребятишек перебрасывают мяч, стараясь его не уронить, или беседа за чашкой чая, которая все длится и длится, хотя чайник давно уже опустел. Наконец, когда солнце оказывается на полпути к зениту, растопив иней, Вэнь Кэсин замирает, защитным, выжидающим жестом выставив перед собой веер. Долгое мгновение он смотрит перед собой, ни на чем не сосредоточивая взгляд, а затем чихает так громко, что чувствует, как от этого звенит в ушах. — Разве я не предупреждал, что ты так простынешь? — Чжоу Цзышу протягивает подбитый мехом плащ, который Вэнь Кэсин бросил около голых кустов перед началом драки. Вэнь Кэсин забирает у него плащ, натягивает его. Холода наступают, через день зимнее солнцестояние, а за ним придут еще большие морозы. Снега в здешних краях не бывает, но продолжать упрямо выходить на улицу в хлопковых и шелковых одеждах с каждым днем становится все труднее. Они отступают на скалистый мыс, чтобы перевести дух. Вэнь Кэсин лежит на спине, слегка прикрыв глаза. Рядом Чжоу Цзышу рассеянно расчесывает челку пальцами, опершись локтями о разведенные колени. В последнее время он вечно кажется чересчур погруженным в свои мысли, чтобы Вэнь Кэсин мог до него дотянуться. Они считали дни до солнцестояния, когда должен будет прийти Е Байи с, как хотелось бы верить, более конкретными новостями о далеких старых друзьях Чжоу Цзышу и поджидающих их трудностях. Но даже чистейшие облегчение и радость, которые испытал Вэнь Кэсин, когда пришли вести, что есть средство — есть средство! — рассеялись через несколько коротких дней. А Чжоу Цзышу и вовсе ушел в себя, отделываясь парой слов всякий раз, как поднималась эта тема — обычно совершенно невинным и полным благих намерений Чэнлином. Вэнь Кэсин пытается не донимать его этим вовсе. Он знает, что Чжоу Цзышу хочет жить, и совсем не боится. Да и кто бы не хотел? Даже рыбина, у которой и чувств-то никаких нет, все равно будет метаться на разделочном столе, пусть ее и ведут инстинкты. Вэнь Кэсин изо всех сил сражался за жизнь, просто чтобы жить и дышать, там, где даже жажды мести порой было мало, чтобы продолжать бороться. А человеком, которого стараются обогреть и накормить, о котором заботятся, движет нечто большее, чем просто инстинкт. Но насколько все было бы иначе, если бы Чжоу Цзышу получил эту надежду где угодно еще, но не здесь, в доме, где вырос и где каждый вздох напоминает о прошлом и всем, что с ним связано? Насколько все было бы иначе, броди они сейчас от города к городу, безымянные и свободные? Вэнь Кэсин едва ли бы выдержал возвращение на развалины своего детства. Куда бы он отправился? Это же все равно что пытаться заползти обратно в разрезанное материнское чрево, когда руки и ноги слишком длинны, локти остры, а пуповина перерезана. Он не в силах представить, как будет бродить по месту, населенному давними призраками, и отдирать застарелые болячки, чтобы явить миру розовые нарывы. Все, что он может, — оставаться рядом с Чжоу Цзышу в надежде, что этого хватит, чтобы сделать мучительные воспоминания легче. А затем что-то толкает его по ноге. Вэнь Кэсин, охнув, садится и подталкивает бойкого белого кота, который бодает головой его лодыжку. — Это Чжоу Иго. — Чжоу Иго? — переспрашивает Чжоу Цзышу, не в силах поверить, что Вэнь Кэсин вот так переделал имя щенка, который у них когда-то был. — Если воображения не хватает, то почему не Вэнь Иго? Или Чжэнь Иго Второй? — Чжоу Иго же хорошо? Горшок жидкой каши [6]. Скромное и бесхитростное имя для столь же невзрачного котика, ха-ха. — Ребячество… — А все потому, что ты придумал его в детстве! Ха-ха-ха-ха… — Что с ним? — Чжоу Цзышу тянется к коту, куда достанет, и натыкается на заднюю лапу. Чжоу Иго ловко уворачивается. — У него глаза слезятся. И он слишком уж тощий. — Не знаю. Обычно он не подходит чересчур близко к усадьбе, и я этим не занимался. Может быть, глаза пройдут, если Чжоу Иго будет регулярно любоваться тобой, А-Сюй, — Вэнь Кэсин с зубастой ухмылкой придвигается ближе, пока Чжоу Цзышу пытается схватить кота. Вэнь Кэсин без труда берет его на руки, заслужив завистливый взгляд. — Хорошо, что ты не умеешь обращаться со всеми этими зверушками, А-Сюй, — говорит он. — Иначе ты был бы до того очарователен, что я никогда бы не сумел отвести от тебя глаз. Чжоу Цзышу фыркает. — К несчастью, про тебя я сказать того же не могу. Вэнь Кэсин дважды моргает. Согнутый палец, которым он почесывал кота под подбородком, неподвижно застывает. — Погоди, А-Сюй, что ты имеешь в виду? — А ты сам как думаешь? — Чжоу Цзышу с безмятежным выражением выдерживает его взгляд. Вэнь Кэсин хмурится. — Что? — Вот только Чжоу Цзышу встает, отряхивает одежды от травы и быстро идет прочь. — Хочешь сказать, я тебя зачаровал? Эй? — Он сталкивает Чжоу Иго с колен и спешит следом. — Тебя зачаровали? На обратном пути, когда они лениво переставляют ноги, опьяненные радостным ликованием, он обхватывает Чжоу Цзышу за плечи и несколько раз неспешно целует в пылающие щеки. — Нужно будет запасти побольше еды, раз старший Е будет у нас в гостях, — говорит Чжоу Цзышу и пытается стряхнуть с себя Вэнь Кэсина. — Тогда я навьючу лошадь, — Вэнь Кэсин прижимается даже еще теснее. — Что хочешь на ужин в честь солнцестояния? — Думаю, мои желания особой роли не играют. Лучше тебе спросить у Чэнлина. — Ха! Вот уж точно. Через несколько часов в банке Пинъаня они обнаруживают, что Е Байи прислал еще одно письмо. Задержался. Приготовьте для меня побольше на Новый год. В довершение, Цзин Бэйюань и У Си тоже столкнулись в пути со сложностями, говорит им Пинъань. Глаза и уши правителя Цзиня куда многочисленнее, чем они ожидали, и друзьям Чжоу Цзышу приходится избегать оживленных дорог и городов в пользу менее людных. Что же до того, насколько они задержатся, то тут вообще ничего нельзя сказать. Давление в висках Вэнь Кэсина усиливается. Он встречается глазами с Чжоу Цзышу. В ответном взгляде читаются намек на вину и обманутые надежды, и он сжимает его руку через все слои одеяний. — Что ж, мы-то никуда отсюда не денемся, — говорит он от имени Чжоу Цзышу. — Передай своим господам, что их безопасность важнее всего. Они тихо бредут по улице за ставшей ненужной лошадью, и Вэнь Кэсин с огромным трудом не дает повиснуть молчанию. Он было собирается рассказать, что хочет приготовить завтра, когда Чжоу Цзышу заговаривает. — Лао Вэнь, что, если просто не судьба? — Думаю, все как раз наоборот. — Вэнь Кэсин очень старается, чтобы его голос звучал весело. — Столько людей тревожатся за тебя. Ты ужасный везунчик. Они наверняка считают, что шансы тебя исцелить очень велики. Так и будет. — Если бы они не находились постоянно в пути, возможно, было бы проще нам отправиться к ним. По словам Пинъаня, они взяли с собой охрану, но Тяньчуан… нельзя недооценивать. — Разве он может быть настолько хорош после того, как его создатель покинул его. Я прав, Чэнлин? — Эм… да! — пищит Чэнлин, всю дорогу представлявший собой образец молчаливости и послушания. — Именно так. Эй, шифу, Вэнь-шу, разве там… не сестрица Сян? Он указывает на толпу, собравшуюся немного впереди. Они спешат к источнику суматохи. Перед ларьком, где торгуют едой, сидят пятеро человек и с головокружительной скоростью запихивают в себя палочками лапшу и заливают бульон. Двое из них — старики, похожие на чернорабочих, одна — дородная женщина лет тридцати в одежде прачки. Среди них сидит Гу Сян и в неимоверном темпе шумно всасывает небольшие кусочки лапши. Рядом с ней Цао Вэйнин, последний из этой пятерки. Он, по всей видимости, скорее набивает лапшой щеки, не утруждаясь ее проглатыванием, но так или иначе, рядом с его столиком высится стопка из шести или семи пустых мисок. — Ставки на финалистов скоро будут закрыты! — выкрикивает подавальщик. — Делайте ставки, торопитесь! Несколько человек в вопящей толпе подзывают его. — А-Сюй! — Вэнь Кэсин слегка толкает Чжоу Цзышу. — Скорее, деньги! — Жалеешь, что отдал девчонку бесплатно? Наконец решил вернуть вложения? — Ее аппетит — это не шанс для вложения, а причина вообще забрать капитал. Ну же, А-Сюй, поспеши. Чжоу Цзышу протягивает свой мешочек с деньгами. — И что, никакой надежды на зятя? — Сяо Цао? А-Сян может его живьем съесть. — Вэнь Кэсин подзывает подавальщика и вытряхивает в его ладонь солидный кусок серебра. — На ту мелкую девчонку с десятью мисками. — Он наблюдает, как парень убегает, чтобы отметить его ставку. — Может, я правда опечален, что тот никчемный мальчишка не сумеет прийти на ужин. Я мог бы накормить его тут до отвала, чтобы уберечь нашу кухню от разорения, да вдобавок заработать немного денег, чтобы покрыть его убытки. Один из рабочих поднимает руку, показывая свое поражение. — Восемь мисок! — кричит подавальщик. — Ван Цзинци заканчивает на восьмой. Народ, обратный отсчет уже скоро! Шум толпы усиливается. Цао Вэйнин выбывает следующим. Когда он, спотыкаясь, поднимается из-за стола, он бледен до синевы, а на подбородке блестит полоска масла. Гу Сян, не обращая на него внимания, опустошает очередную миску. — Шифу, может, нам стоит подойти к братцу Цао? — спрашивает Чэнлин. — Нет, отвлечешь свою сестрицу Сян. Я собираюсь вернуть украденные у меня деньги. Уже знакомый подавальщик и с ним еще двое с веселым оживлением начинают обратный отсчет от двадцати. Звучит гонг, и трое оставшихся соперников откладывают палочки. Пустые миски осматривают и пересчитывают. — Побеждает барышня Сян с тринадцатью мисками! Вэнь Кэсин свистит и улюлюкает. Даже Чжоу Цзышу издает какой-то звук, пока Чэнлин яростно хлопает в ладоши. Толпа начинает рассеиваться, в то время как те немногие, кто поставил на Гу Сян, включая Вэнь Кэсина и компанию, остаются, чтобы получить свой гигантский выигрыш. Гу Сян, склонившись над собственным мешочком для денег, вместе со все еще едва переводящим дух Цао Вэйнином пересчитывает его содержимое, когда Вэнь Кэсин подходит к ней сзади и хлопает веером по макушке. — Что, растягиваешь живот для ребенка? Или твои новообретенные родственники из школы Легкого ветра вышвырнули тебя вон, потому что больше не горят желанием обзаводиться полукровками? Гу Сян резко оборачивается, ее глаза широко распахиваются. — Господииииин! — Она бросается к нему, и жир с ее лица мгновенно размазывается по одеждам Вэнь Кэсина. — Что вы тут делаете?! — Хожу по магазинам. А вы что тут делаете? — Брат Вэнь. — Цао Вэйнин ухитряется отвесить ему напыщенный поклон. — Мы… мы участвовали в соревновании, кто больше съест, чтобы… — Знаю. Смотри, сколько я на тебе заработал, А-Сян. — Вэнь Кэсин протягивает собственный мешочек с серебром, который кажется даже тяжелее, чем выигрыш Гу Сян. — Нечестно! О, вы привели с собой этих двоих. Привет, чахоточный, Чжан Чэнлин! Чжоу Цзышу выходит вперед из-за спины Вэнь Кэсина. — А-Сян, Сяо Цао, что вас привело сюда? Я думал, вы вместе отправились на пик Легкого ветра. Сейчас не лучшее время года для путешествий. У вас все в порядке? — Мы там были, а потом… — начинает Гу Сян. — А потом они сказали, что ты слишком много ешь? — Вэнь Кэсин по-прежнему не упускает ни единой возможности. — Что ж, я предупреждал Сяо Цао, что назад не приму… — Ну и ну, господин, если вы и дальше продолжите так шутить, я, может, даже поверю, — обиженно надувает губы Гу Сян. — Подумать только, а мы-то проделали весь этот путь, потому что я по вам соскучилась и хотела убедиться, что с вами все хорошо. Ну и ладно, пойдем домой, брат Цао. — Погоди! — Вэнь Кэсин хватает ее за плечо. — А-Сян, я просто забавляюсь. Останьтесь с нами хотя бы до завтра? Вы еще не сняли жилье? — Не-а! Это как раз должно было пойти на оплату гостиницы, потому что брата Цао опять обокрали. — Гу Сян встряхивает свой мешочек с серебром. К ее лицу намертво приклеивается нерешительная улыбка, губы блестят от сала. — А может… до Нового года? — И не стыдно? — Вэнь Кэсин тянет ее за ухо, от всей души наслаждаясь шансом проделать это вновь. — Придется нашей лошади пострадать. В конце концов, на завтрашний ужин в честь солнцестояния в равной степени покупают продукты для любимых блюд Гу Сян и Чжан Чэнлина. Вэнь Кэсин с энтузиазмом нагружает их вьючную лошадку, без оглядки тратя выигранные на пари деньги на затейливые привозные фрукты и выпечку. Уже поздно, когда они отправляются в обратный путь. Гу Сян и Чэнлин шумно болтают впереди, Цао Вэйнин уверенно ведет лошадь, крепко сжимая поводья, и время от времени вклинивается в разговор. Вэнь Кэсин с Чжоу Цзышу замыкают шествие. Он так счастлив, что это, должно быть, отражается у него на лице, потому что Чжоу Цзышу покачивает головой, глядя на него, и мягко улыбается. Уже слишком поздно, чтобы готовить что-то грандиозное. Цао Вэйнин помогает ему состряпать для всех по миске обыкновенной лапши, заправленной большой ложкой зеленого лука и обжаренным в соевом соусе яйцом. Обеденный стол, за которым с удобством помещались трое, теперь забит под завязку и за ним восхитительно шумно. Вэнь Кэсин втиснулся на ту сторону, где сидит Чжоу Цзышу. Ему нравится, как шуршат одежды Чжоу Цзышу рядом с его во время еды, и поэтому склоняется к нему еще ближе, пока те не сливаются в серо-голубую лужицу. — Вы уже назначили дату? — спрашивает он пару напротив. — Какую еще дату? — Гу Сян сосредоточенно вылавливает плавающий в миске зеленый лук. Несмотря на то, что всего несколько часов назад она уничтожила тринадцать мисок лапши, у нее все равно находится место для еще одной. — Твоей свадьбы, госпожа Невеста. — Пока нет, — отвечает Цао Вэйнин. — Мой шишу выберет для нас благоприятный день сразу после наступления нового года. Ему так полюбилась А-Сян, что он уже составляет список гостей. Брат Вэнь, брат Чжоу, есть… шанс, что вы вместе с Чэнлином сможете прийти на церемонию? Чэнлин тут же оживляется. — Можно? Пожалуйста? — Быть может, когда вы назначите дату, мы посмотрим, что у нас со временем, — говорит Чжоу Цзышу. — Старые друзья А-Сюя уже в пути из Наньцзяна, — добавляет Вэнь Кэсин. — Мы не знаем, сколько времени у них уйдет на дорогу, но они могут помочь А-Сюю с его болезнью. Поэтому мы не можем сказать наверняка, что успеем на вашу свадьбу. — Ох, точно! Брат Чжоу ведь до сих пор не поправился! — Чахоточный, ты там как, держишься еще? — А-Сян, повежливее. — Я что, не могу спросить, как он? В любом случае, выглядит он отлично и все еще скачет и дурачится с моим господином. А если ты, Цао Вэйнин, опять примешься меня распекать, словно я твоя послушная женушка, я тебя кастрирую. — Ты же все равно станешь моей женой… — ворчит Цао Вэйнин. — Чахоточный, лучше бы тебе выздороветь. Видишь моего господина рядом? Насколько он стал теперь похож на человека? Продолжай в том же духе, если не хочешь, чтобы он уничтожил весь мир, когда ты возьмешь и умрешь. — А-Сян, всего пара месяцев без меня, а язык стал хуже помела, — предостерегающе произносит Вэнь Кэсин. Гу Сян чувствует резкие нотки в его голосе и взгляде и легко закрывает эту тему. Но язык у нее по-прежнему чешется, и она выбирает новую. — Господин, вы же знаете, что когда говорите о моих недостатках, только себя в дурном свете выставляете? — А почему, по-твоему, я так и не дал тебе свою фамилию? Так я могу сделать вид, что знать тебя не знаю, — парирует Вэнь Кэсин. Его голос опять приобретает игривость. — Так, например, твои новые родственники никогда не постучат в мою дверь, когда ты чересчур зарвешься, оскорбляя кого-нибудь из них. — Ну вот, вы опять. Чжоу Сюй, даже не думай давать ему свою! — А кто сказал, что я этого хочу?! Чжоу Цзышу, до того с удовольствием наблюдавший за их спором, язвительно замечает: — Разве ты не украл мою фамилию, чтобы дать ее старому белому коту? — А? Что он сделал? — Шифу, вы про Сяо Бая [7]? — уточняет Чэнлин. — Я всегда выношу ему потроха и желудки, когда Вэнь-шу зарубает курицу. Вэнь-шу, как вы его назвали? Мне не хватило воображения, вот я и додумался только до Сяо Бая… На словах «не хватило воображения» Чжоу Цзышу смеется, и Вэнь Кэсин чувствует дрожь там, где они соприкасаются плечами. Это все вино, думает он, из-за него у него горят уши и дрожит в животе. Надо сворачиваться. — Ну ладно, давайте, собирайте миски. — Он выливает оставшееся у него вино в чашу Чжоу Цзышу и, несмотря на протесты Гу Сян, собирает палочки для еды. — А-Сюй, ты моешь посуду. Вэнь Кэсин и Чэнлин прибирают для Гу Сян и Цао Вэйнина гостевую комнату, отчего те чувствуют себя ужасно неловко. — Я слишком устал, чтобы готовить еще и вторую, — говорит Вэнь Кэсин, правильно угадав природу румянца на лице Гу Сян. — В любом случае, вы уже почти женаты, не надо придерживаться ради меня обычаев и традиций. — Я… посплю на полу, — с нервным видом предлагает Цао Вэйнин. Он заходит внутрь и осматривается в поисках циновки или одеяла, чтобы постелить их на пол. — Не нужно мне угождать! Все, что происходит за закрытыми дверями, меня не касается. Гу Сян, придвинувшись к Вэнь Кэсину вплотную, шепчет: — Господин, возможно, ему придется. Кровать там особо большой не кажется. Как вы только с Чжоу Сюем помещаетесь? Или эта особенно узкая? У Вэнь Кэсина отвисает челюсть. — Как ты узнала… Протянув руку, Гу Сян поправляет одеяния у него на груди. Из-за этого она кажется старше, чем есть на самом деле. — Вы теперь пахнете, как он. Я заметила, когда вас обнимала. Мне поэтому немного грустно, но я очень за вас рада! — Мы… — Нет-нет-нет, ничего не хочу знать. Вы сами сказали, все, что происходит за закрытыми дверями, меня не касается. Вэнь Кэсин чувствует, что ситуация начинает выходить из-под контроля. Гу Сян себе чего уже только не навоображала, но на самом деле они с Чжоу Цзышу вообще не зашли дальше поцелуев. Откашлявшись, он веером заталкивает ее в комнату. — Я тебе в следующий раз все расскажу. С такими подробностями, что у тебя уши завянут. А теперь будь паинькой, или я вас запру вместе. — Ему удается удрать, захлопнув дверь прямо у нее перед носом. На мгновение Вэнь Кэсин замирает перед дверью, уставившись на рисунок на дереве, и тут за его спиной раздается тихий, словно звучащий откуда-то издалека, голос. — В… Вэнь-шу, можно я пой… — Да. — Хорошо. Спокойной ночи. Когда Вэнь Кэсин приходит, у Чжоу Цзышу все еще горит масляная лампа. Тот уже разделся, оставшись лишь в одеяниях для сна, волосы свободно рассыпались по подушке. Он наблюдает, как Вэнь Кэсин тоже раздевается, устраивает верхнее платье на вешалке, а затем подходит и садится на постель. — Наши гости устроились? — спрашивает Чжоу Цзышу, откинув для него одеяло. — Да. Они решили, я специально их в одну комнату поселил, но на самом деле я просто жутко устал. — Вэнь Кэсин плюхается на живот. Одну руку он, не стесняясь, укладывает на грудь Чжоу Цзышу, а лицом утыкается ему в шею. Внезапно начинает кружиться голова. — Я обожаю А-Сян, но мои уши не сталкивались с таким чудом природы, как она, уже так давно, что сейчас она меня по-настоящему утомила. — Вы друг дружку одинаково подзуживаете, — указывает Чжоу Цзышу. Вэнь Кэсин чувствует, как голос отдается в щеке, которой он прижимается к нему. — Просто мы с ней такие. С Чэнлином ты меня за подобным не увидишь. — В его случае, я думаю, мы оба в стороне не остаемся, — с улыбкой говорит Чжоу Цзышу, уткнувшись в волосы Вэнь Кэсина. — С ним бы я так себя вести не стал. Это не для него. — О, ты просто недостаточно в него веришь. — А-Сян была моей малышкой, я растил ее так, как считал наиболее подходящим в нашем положении. — Вэнь Кэсин слышит в своем голосе отголоски сладкой боли. Вечно он, оставшись с Чжоу Цзышу наедине, пьянеет еще сильнее — совсем немного, но достаточно, чтобы не получалось сказать, это из-за вина или его близости. — С Чэнлином все иначе. Когда мы его подобрали, он уже был гарцующим жеребенком. У него была нормальная семья, он помнит, как там его любили и заботились о нем. Для него это навсегда останется нормой, и я изо всех сил стараюсь продолжать в том же духе. — Я знаю, что ты стараешься, — Чжоу Цзышу ласково проводит по его волосам. — Но можно мы и дальше будем его обзывать? Вэнь Кэсин тихо фыркает. — Можно. — Руки и ноги кажутся совершенно неподъемными. — А-Сюй, — так, что едва можно разобрать, говорит он, — разбуди, когда станет больно. Я только немного вздремну… Чжоу Цзышу вытаскивает из волос Вэнь Кэсина нефритовую заколку и прячет ее под подушку, чтобы не сломать. Он осторожно и нежно распутывает скрученные пряди на затылке, пока те не ложатся свободными волнами, вбирая в себя еле различимые звуки, что издает Вэнь Кэсин, когда ногти задевают кожу на голове. Будить его вовсе незачем, пусть даже Чжоу Цзышу и захотел бы, чтобы он проснулся. Оттого, что Вэнь Кэсин то и дело накачивает его всякими загадочными укрепляющими, бдительно следя, как Чжоу Цзышу выпивает все до последней капли, словно ему нужно потушить пламя, боли давно притупились и ослабли. Чжоу Цзышу заверяет, что ему лучше, но тот все равно настаивает на том, чтобы бодрствовать, если Чжоу Цзышу не спит. Однако сейчас, в тусклом свете масляной лампы, которую они оба забыли погасить, Вэнь Кэсин дремлет, тяжело обмякнув в его руках. От него едва уловимо пахнет жасмином, и чувство, что они стали единым целым, словно две капли воска, соскользнувших со свечи и слившихся друг с другом, оказывается настолько сильным, что он почти упускает момент, когда гвозди в теле оживают. *** Следующие дни полны шума и красок. Вся усадьба к новому году — насколько удалось совместными усилиями — подметена и вымыта. Деревья, там, где они вплотную приблизились к окнам и крышам, обрезаны, деревянные полы натерты воском, а пыль сметена со всех поверхностей. Чжоу Цзышу явно неловко от того, сколько помощи во всем этом предлагают Гу Сян и Цао Вэйнин, но те отмахиваются от него со словами, что это их вклад в дело за то, что им разрешили пожить в усадьбе, и трудятся еще усерднее. Из тщательно продуманной поездки вниз с горы всей честной компанией возвращаются с уймой покупок: сшитые на заказ новые одежды для всех, пачки красных бумажных украшений и жирный годовалый поросенок. Его вручают Чжан Чэнлину, и тот всю дорогу до дома тянет его на веревке. Обзавестись им предложил Цао Вэйнин — единственный среди них, кроме Чэнлина, кто в последнее время праздновал Новый год в кругу нормальной семьи. В школе Легкого ветра в конце года забивали парочку собственноручно выращенных свиней, чтобы устроить пир — вполне распространенный обычай, и Чэнлин бурно кивает в подтверждение: — Когда я был маленьким, няня всегда приносила мне с кухни хрустящую свиную шкурку! Вэнь Кэсин смотрит на поросенка, которого временно держат в загоне вместе с курами, осознавая, насколько масштабная задача ему предстоит. Чжоу Цзышу освобождает Чэнлина от учебы и тренировок и разрешает ему свободно носиться с Гу Сян и Цао Вэйнином по землям вокруг усадьбы. Время года для подобного рода исследований не самое подходящее, все движения неуклюжи из-за многочисленных слоев одежды, а пальцы вечно мерзнут от ветра, но Чэнлин раз за разом отправляется гулять — он скачет по валунам, собирает журавлиные перья и плетет дурацкие фигурки из голых веток. В приступе независимости он седлает лошадку и в одиночку отправляется в город. Карман оттягивает надежно спрятанный Вэнь Кэсином тяжелый мешочек с монетами, и он накупает себе кучу книжек с рассказами и сластей. Мальчишке четырнадцати лет наконец-то позволили быть собой. Вэнь Кэсин в компании Чэнлина пинает облезлый волан, который сделал для него в их первую ночь в усадьбе, — порой они так развлекались, когда тот приходил перекусить перед ужином. Хоть нормальная игрушка дешевле миндального пирожного, Чэнлин так и не согласился на замену. Какое-то время Вэнь Кэсин, развеселившись, бьет по волану чересчур быстро и сильно, отчего Чэнлину всякий раз приходится бегать за ним, спотыкаясь о собственные ноги, а затем аккуратно пасовать то туда, то сюда — он старается играть вежливо. У Вэнь Кэсина та же проблема, что и у Чжоу Цзышу — любовь поддевать мальчишку при всякой возможности. Вот только, в отличие от Чжоу Цзышу, он куда лучше понимает, что чаще нужно сдаваться, чем стоять на своем. Ребенок — это всего лишь ребенок. У последнего ребенка, которого он вырастил, не было такой роскоши, как детство; лишать его следующего нет никаких причин. — Балбес, — говорит он, несколько раз чеканя игрушку, а затем пасуя ее Чэнлину, — вот наступит новый год, и твой шифу примется орать, как сильно ухудшились твои боевые искусства без практики. — Не примется, — отвечает Чэнлин, передавая волан обратно. — Я тренируюсь по ночам у себя в комнате. — Правда? Но он же на самом деле освободил тебя от занятий. — Знаю. И я хочу, чтобы он считал, что я развлекаюсь — и так и есть! Поэтому я и занимаюсь после того, как вы ляжете. Вэнь-шу, пожалуйста, не рассказывайте шифу. — Значит, ты играешь весь день, а потом учишься всю ночь. Выходит, ты теперь на самом деле занят куда больше, чем прежде? — Наверное. Я не могу позволить себе бездельничать, потому что учусь очень медленно. Но я правда-правда счастлив. Даже мама никогда не разрешала мне так много играть. Вэнь Кэсин ненадолго останавливается, чтобы перевести дух. Только этот мальчишка мог превратить забаву в обязанность. С каждым днем злосчастный характер Чжоу Цзышу оставляет на нем все больший след. А, может, они не такие уж и разные — особенно в том возрасте, что сейчас у Чжан Чэнлина. Оба оказались вынуждены принять на себя груз ответственности за выживание своих школ. В случае Чэнлина — сразу трех. Подобное кажется чересчур жестоким. — Чэнлин, кем ты хотел стать прежде, чем все произошло? — Ну… — задумывается Чэнлин, поправляя на волане перекосившееся перо. — Кажется, я хотел открыть кондитерскую. Приехав, мама и папа попробовали бы мою еду и увидели, сколько у меня забот. Теперь все это невозможно, да и в любом случае, все это лишь детские мечты. Вэнь Кэсину кажется, что каждое его слово давит ему на сердце, впечатывая в него каблуки. — Чэнлин, если все это — месть за семью, сохранение их наследия, наследия твоего шифу и твоего Лун-шифу — если это слишком много для тебя, то не нужно. Это чересчур много для одного человека. — Все хорошо, Вэнь-шу. Я хочу усердно трудиться. Папа и Лун-шифу сейчас на небесах смотрят на меня, я не могу их подвести. И я хочу навсегда остаться с шифу. — Умершие как попрошайки в ювелирной лавке — им можно смотреть, но нельзя трогать. — Вэнь Кэсин пожимает плечами. — Чэнлин, пусть они кипят от злости сколько влезет, наорать на тебя они не могут. Если тебя это беспокоит, просто проживи до досадного долгую, счастливую жизнь. Настолько долгую, что, когда ты поднимешься туда к ним, они до того одряхлеют, что забудут, за что вообще на тебя злились. Чэнлин смеется, но тут же прикрывает рот ладонью, что-то бормочет в нее, а затем поднимает голову со страдальческим выражением на лице. — Только вы с сестрицей Сян и можете сказать такое, Вэнь-шу. — Я серьезно! Но, возможно, управлять кондитерской и правда не твое. Ты же никогда не помогаешь мне на кухне. Ну и как прикажешь представить, что ты готовишь прелестные крошечные десерты, а у тебя под ногтями при этом нет грязи? — Ну вот поэтому я так старательно учусь фехтованию. — Чэнлин возвращает волан Вэнь Кэсину. — Кажется, я его только сильнее сломал. Вэнь-шу, можете его починить для меня? Вэнь Кэсин чинит, и они продолжают пинать игрушку, пока та не разваливается снова. За день до Нового года Вэнь Кэсин неспеша заходит в кабинет, где Чжоу Цзышу переставляет и убирает ненужные рукописи, и вываливает на стол охапку свитков из красной бумаги. Не дожидаясь реакции Чжоу Цзышу, он сбрызгивает водой чернильный камень на краю стола и принимается растирать тушь. — А это для… — Ага, для новогодних пожеланий [8]. Напиши, что-нибудь, А-Сюй, а я повешу на ворота. Одной пары хватит. Чжоу Цзышу как следует убирает стол, разворачивает один из длинных свитков и разглаживает его по всей длине мраморным пресс-папье. — Мой шифу писал их каждый год, — говорит он, проводя пальцем по шести едва различимым ровным линиям, которыми Вэнь Кэсин уже разделил лист. — Ты помнишь, что именно? Чжоу Цзышу берет самую большую кисть, какую удается найти. — Да. Но, думаю, я попробую что-нибудь другое. Вэнь Кэсин смотрит, как он пишет. На ярко-красный фон ложится непроглядно-черный мазок, в льющемся в окно свете свежая тушь отливает белым. После первых двух знаков движения руки Чжоу Цзышу становятся увереннее. Он явно не привык писать столь крупными иероглифами, а кисть все-таки маловата для такого широкого листа, отчего толщина линий посреди моря алого балансирует на грани изящества. Вэнь Кэсин влюблен в них всем сердцем. Пока тушь сохнет, они выпивают чайник чаю, а затем идут со свитками к главным воротам усадьбы. Чжоу Цзышу держит горшок с мастикой, а Вэнь Кэсин, с трудом сохраняя равновесие на шатком табурете, размазывает ее кистью по стене. Лист с одним из двустиший он для надежности сжимает зубами. Тщательно разгладив бумагу, он закрепляет его справа: «Распускается слива. Алые лепестки бросают вызов зиме». Затем другой — слева: «Ива выбрасывает сережки в знак прихода весны». Наконец, встав на цыпочки, приклеивает короткую горизонтальную фразу над воротами: «Радости в новом году» [9]. И, без всяких на то причин смахнув рукавом пыль вокруг нее, соскакивает на землю, чтобы оценить свои труды. — Так-то лучше, — кивает Вэнь Кэсин и оборачивается к Чжоу Цзышу. — А-Сюй, давай… Чжоу Цзышу смотрит на него. Его глаза полны нежности и какого-то безымянного, затаенного чувства, что так и рвется наружу. Он тянется к губам Вэнь Кэсина. На нижней остались алые следы свинцового сурика, которым покрыта бумага. Чжоу Цзышу проводит по ней большим пальцем, и Вэнь Кэсин, сам не понимая, что делает, высовывает язык, задевая им кончик ногтя. Их взгляды встречаются, и в тот же миг он придвигается ближе. — А-Сюй, — повторяет Вэнь Кэсин, начисто позабыв, что собирался сказать. Чжоу Цзышу целует его, как умеет только он. Незатейливые движения продуманны и неторопливы. Он сцеловывает свинцовую краску, едва делая перерывы между касаниями губ, и Вэнь Кэсин ощущает ее горечь на языке Чжоу Цзышу, у себя на губах, во рту. Резким движением он хватает Чжоу Цзышу сзади за шею, не давая ему отстраниться, и тут сам чувствует, как чужие руки стискивают его ребра и прижимают к воротам, самым восхитительным образом выбивая из груди последний воздух. Когда они, наконец, отстраняются, чтобы отдышаться, Вэнь Кэсин накрывает щеку Чжоу Цзышу ладонью. На какое-то мгновение все его внимание оказывается сосредоточено на прохладной серебристой нитке слюны, протянувшейся между их губами, а затем он замечает фигуру примерно в десяти шагах от себя. Почувствовав, как он напрягся, Чжоу Цзышу, который так и не убрал руки, рывком разворачивается. — Кое-кого так и тянет оскорбить чужой взор, где бы он ни оказался, — говорит Е Байи. Несколько секунд два плотно прижавшихся друг к другу человека перед ним смущенно молчат, пытаясь перевести дыхание, а затем Вэнь Кэсин высвобождается из объятий Чжоу Цзышу и совсем уже было собирается наорать на Е Байи, как тот его перебивает. — Чжоу Цзышу, мне нужно поговорить с тобой. Наедине. Голос у Е Байи подозрительно мрачный и холодный, под стать обнаженному мечу в руке. — Почему у него такой вид? — тихо шепчет Вэнь Кэсин Чжоу Цзышу. — Словно он убивал направо-налево всю дорогу, пока поднимался к нам, и все с таким вот лицом. — Ты возвращайся, — говорит Чжоу Цзышу. Вэнь Кэсину совершенно не нравится, как это звучит, но он собирает принесенное ими с собой. Все это время он чувствует, как Е Байи сверлит его взглядом. Вэнь Кэсин презрительно смотрит в ответ. Оказавшись по другую сторону стены, он взлетает на ее край, легко оттолкнувшись ногой, в надежде взглянуть на происходящее. Е Байи, не глядя, поднимает меч и направляет его в сторону Вэнь Кэсина. При этом он не прекращает извергать на несчастного Чжоу Цзышу, на чьем прекрасном лице застыло выражение терпеливой покорности судьбе, поток жалоб и недовольств. Вэнь Кэсин сдается. Бросив напоследок в Е Байи небольшой камушек, он окончательно уходит. Чжоу Цзышу и Е Байи возвращаются, когда он обходит усадьбу, поливая цветы в комнатах водой, в которой Цао Вэйнин вымыл к ужину рис. Е Байи идет сзади на приличном расстоянии. Он пристально осматривается, меч на поясе раскачивается в такт шагам. Какое бы напряжение ни владело им раньше, оно хоть немного ослабло. — А-Сюй, — нахмурившись, окликает Вэнь Кэсин. Чжоу Цзышу подходит к нему. — Я с тобой прогуляюсь. Он указывает на ведро с водой, которое держит Вэнь Кэсин. К тыльной стороне его ладони пристало рисовое зернышко, и Чжоу Цзышу смахивает его прочь. Вместе они поспешно заходят в ближайшую комнату, где хранятся дрова и нет вообще никаких растений. — О чем вы говорили? — Вэнь Кэсин сразу переходит к главному. — У него новости? Насчет твоих друзей? Они будут уже скоро? Чжоу Цзышу смотрит на него? — Ну? — Он спросил, знаю ли я, что ты Глава Долины призраков. Ведро чуть не выскальзывает из рук. Вэнь Кэсин успевает поставить его на пол. — …И? Чжоу Цзышу пожимает плечами. — Я ответил, что знаю и что мне плевать. Вэнь Кэсин задерживает дыхание. — И все? — Ну, понадобилось побольше слов. — Чжоу Цзышу улыбается уголком рта. — Он убежден, что ты околдовал меня как хули-цзин [10]. Вэнь Кэсин не может удержаться от ответной улыбки, хотя ужас впивается в сердце словно загнанный в угол пес. — А-Сюй, ты… Чувствуешь себя преданным? Хочешь, чтобы я ушел? Чтобы я извинился? Я не могу извиниться. Я не хочу ничего объяснять. И я не могу извиниться. И не стану. Слова беззвучным лаем застревают в глотке. — Хочу стукнуть тебя? Да, и очень, — через несколько мгновений заканчивает за него Чжоу Цзышу. — Я все ждал, что ты мне расскажешь. Каждую секунду. Тогда мне бы не пришлось сейчас делать это. Прости! Вэнь Кэсин хватает это «Прости» как горячий уголек. — И ты не станешь спрашивать меня о всем том, что я успел натворить? Я не стану извиняться, но расскажу тебе все. — Тогда я буду должен сесть и сам рассказать тебе обо всем, что я делал, вплоть до каждого убитого мной ребенка и старика. Я ведь тоже никогда не был хорошим человеком. Они — два голодных волка, которые всю жизнь бросаются на запах крови, глотают любую кость, чтобы выжить, и плевать, что будет потом. Им просто некогда испытывать вину. Их клыки вечно в крови невинных, и уничтожение мимоходом какого-нибудь вора или убийцы совсем не делает из них охотничьих псов, имеющих право на помилование. Мысль, что они могут смотреть в глаза друг другу и при этом без всякого страха полноправно быть и оставаться чудовищами, почти не имеет цены. А ему ее предложили в затхлой тесной комнатушке, под завязку заполненной дровами и чистейшей уверенностью этого человека. Все инстинкты Вэнь Кэсина требуют ее оттолкнуть. — Но значит, весь хаос, который сейчас сеет Долина призраков… Чжоу Цзышу теряет терпение. — Помнишь, как мы две недели назад ходили в ресторан напротив лавки торговца шелком? Когда мы вошли, кто-то рассказывал последние новости о Пятиозерье, и ты выбрал самый дальний от тех типов столик из всех. — То, что мне захотелось тогда тишины и покоя, вовсе не значит, что я ударился в буддизм, — качает головой Вэнь Кэсин. Его голос дрожит. — А то, что тебе хочется тишины и покоя сейчас, вовсе не значит, что я не стану сражаться рядом с тобой, когда ты решишь, что настала пора пойти в бой. Я ни за что не буду ставить под вопрос ни твои мотивы, ни чувства, ни что-либо еще. Ты — человек, который стоит здесь рядом со мной, а остальное не важно. Я тебя знаю. Слеза, сперва одна, затем еще две, скатывается по подбородку и падает в ведро у его ног. Вэнь Кэсин наблюдает, как по молочной воде расходится рябь. Чжоу Цзышу не прикасается к нему, а сам Вэнь Кэсин слишком горд, чтобы стирать со своего лица мокрые дорожки. — Ты слишком много болтаешь, — с трудом выдавливает он. Чжоу Цзышу качает головой. Его губы ярче обычного, но из-за краски, что примешалась к их поцелую, или из-за того, что их зацеловали, сказать невозможно. Он открывает рот, ждет несколько вдохов и лишь тогда с внезапной нежностью говорит: — Ты меня любишь. — Люблю. В конце концов, произнести эти слова вслух оказывается так легко. — А я тебя. Вэнь Кэсин опускает голову, лелея слабую улыбку, с которой он понятия не имеет, как быть. — Похоже, ты не слишком-то удивлен. — Тем, что я уже и так знаю? Нет. Он понятия не имеет, о чьем именно признании идет речь. И подозревает, что это совсем неважно. Их чувства друг к другу похожи на один — и вряд ли добротный — зимний плащ на двоих в самом сокровенном смысле. Обсуждать их все равно что на мгновение сосредоточиваться на том, чтобы сделать вдох, а затем продолжать дышать — свободно, бескорыстно, каждый миг до самой смерти. Снаружи звонким колокольчиком разносится кудахтанье Цао Вэйнина: «старшийэтотакаячесть» и «старшийвыужепоели», а затем голос Гу Сян: «Это что еще за тип? Кто? Никогда о нем не слышала. А зачем ты расхаживаешь с мечом наголо в чужом доме?». Вэнь Кэсин смеется, и Чжоу Цзышу смеется вместе с ним. — Уверен, что древнее чудовище не собирается тайком прикончить меня? — Разве что после того, как поест. Но мы всегда можем накормить его до отвала, чтобы из-за стола не поднялся. Вэнь Кэсин вновь берется за ведро и вздыхает: — Скажу Сяо Цао, чтобы сварил больше риса. От внимания Е Байи не ускользает их весьма подозрительное совместное появление из закутка, где хранятся дрова. У него на лице появляется отвращение. — Опять? — Что, хочешь посмотреть? Денег не хватит, — выкрикивает Вэнь Кэсин так громко, как ему хочется — как он хотел с тех пор, как впервые увидел надутую физиономию Е Байи. Утром в канун Нового года Чжоу Цзышу еще спит, когда Вэнь Кэсин выбирается из его объятий и надевает самые потрепанные одежды, а затем отправляется на кухню за ножом. У них есть до сих пор живой поросенок, и с этим следует разобраться. Солнце только-только робко выглянуло из-за горизонта, когда он, озябший и сонный, принимается за дело. Вэнь Кэсин шарит вокруг плиты в поисках точильного камня, и тут ему на глаза попадается приклеенный к стене клочок выцветшей красной бумаги. Он поднимает взгляд и внимательно изучает рисунок на нем, а также подпись Цзао-цзюнь — Владыка очага [11] — под совершенно не впечатляющей фигуркой пожилого чиновника. Вэнь Кэсин смотрел на эту фигурку почти каждый день; его не оставляет ощущение, что после такого, наверно, будет неправильно даже не отдать ему должное, особенно в Новый год. Он быстро придвигает к плите стул, ставит на него тарелку с двумя яблоками и флягу вина. Что еще можно сделать, он не представляет. Отыскав камень, он точит нож и отправляется в загон для свиней и кур. Сперва он заколет поросенка, спустит кровь и разделает тушу, а затем наконец-то настанет тот день, когда ему благополучно удастся заставить Чжоу Цзышу помочь накрыть стол. Вэнь Кэсин даже не успевает завернуть за угол, когда слышит, что поросенок визжит как резаный. Кое-кто его опередил — Е Байи, пригнувшись, преследует хрюшку, и его одежды волочатся по соломе и грязи. Вэнь Кэсин ненадолго останавливается в тени, трясясь от беззвучного смеха, а затем выходит на слабый свет. — Наконец-то глаза продрал, идиот, — ворчит Е Байи. — Я прижму его к земле, а ты перережь глотку. Вэнь Кэсин лениво вертит нож в руке. — Вообще-то это моя любимая свинка. — Это моя начинка для пельменей, и я прослежу, чтобы они были приготовлены, — выкрикивает Е Байи. Он сжимает бока поросенка коленями, с силой сдавливает и разворачивается, отчего они вместе валятся в грязь. — Давай! Едва его требование оказывается выполнено, Е Байи вскакивает и подставляет под рану большую суповую миску. — Крепко свяжи ноги, подними его на то дерево, подвесь и слей оставшуюся кровь, — приказывает он. Вэнь Кэсин понимает, что все его планы бесцеремонно нарушены. Однако все действительно оказывается сделано куда быстрее, чем он рассчитывал. В мрачном молчании они с Е Байи заканчивают работу и затаскивают поросенка на самый толстый сук. Их одежды в жутком беспорядке, белые одеяния Е Байи все в грязи. — Господин? — вихрем влетает внутрь Гу Сян. — Ну и ну, первым же делом с утра пораньше? Разве это не дурной знак? — Так, быстро пошла кипятить воду. И побольше, — велит Вэнь Кэсин. Он уже выполнил ровно три распоряжения Е Байи подряд — это порочит его достоинство и выставляет в дурном свете. Ему срочно нужен кто-то, на ком можно сорвать злость. — Боги, и чего так грубить, — надувает Гу Сян губы, но все равно идет делать то, что сказано. Следующим появляется Цао Вэйнин с ведром горячей воды, о которой просил Вэнь Кэсин. — Ух ты! Старший Е, брат Вэнь, вам надо было меня разбудить. Он продолжает болтать. Что Вэнь Кэсин, что Е Байи с трудом терпят его. Они укладывают поросенка на скамью, чтобы ошпарить. Горячую воду все приносят и приносят, и после пяти или шести ведер Вэнь Кэсин принимается соскабливать отстающую щетину. — Для такого избалованного дурня неплохо, — замечает Е Байи. Вэнь Кэсин фыркает. — Спасибо. В Долине призраков я снимал с людей шкуру. Про это ты тоже рассказал А-Сюю? — Неисправимый поганец. Где ученик Цинь Хуайчжана? Почему он не помогает? Вы с ним один другого несноснее, — не клюет на приманку Е Байи. — Он может спать, сколько ему угодно. — Позже Вэнь Кэсин убьет Чжоу Цзышу. Предмет их обсуждения появляется, когда поросенок уже выпотрошен и рассечен на четыре части. Чжоу Цзышу входит и внимательно рассматривает представшую ему картину — двое самых ловких и опытных убийц, низведенных до состояния замарашек с соломой в волосах. Пока Вэнь Кэсин выламывает суставы, распиливает кости и кладет получившиеся куски в стоящее на земле блюдо, Е Байи во все горло описывает, как именно каждый из них для него приготовить. — Неужели я все пропустил? — Чжоу Цзышу подходит к месту событий ближе. Вид у него раздражающе безукоризненный. — Да кому нужна твоя помощь, — ворчит Вэнь Кэсин. — Мне. — Е Байи жестом подзывает Чжоу Цзышу и плюхает ему в руки хлюпающий кусок свиной лопатки. — Отдай той мелкой служанке, пусть порубит. К тому времени, как поросенок окончательно разделан, у Вэнь Кэсина горят плечи и руки. Он разминается на обратном пути и замечает, как из своей комнаты вываливается Чэнлин — в полдень — и идет на кухню в поисках чего бы съесть. Вэнь Кэсин наблюдает, как он проходит мимо превращенного в алтарь стула и удивленно вздрагивает. Сложив ладони, мальчишка отвешивает несколько быстрых поклонов. При это он так дергается, словно в него угодила молния. Некоторое время он что-то бубнит перед картинкой, а затем выливает на землю немного вина, хватает из накрытой тарелки на столе оставшуюся булочку и убегает, сунув ее в рот. Вэнь Кэсин подходит к своему скромному подношению и складывает ладони вместе. — Что ж, — убедившись, что никто, проходя мимо, не услышит его, тихо заговаривает он. — Не знаю, что этот мальчишка говорил тебе. Ты исполняешь желания? По виду так ты недотепа из чиновников. Ты собираешь налоги? Налоги на зерно? Он смотрит на свои руки — красные от подсохшей крови, и под ногти она тоже набилась. — Если ты исполняешь желания, пожалуйста, помоги Чжоу Цзышу избавиться от болезни и лени. Добавь Чжан Чэнлину ума, чтобы ему не приходилось учиться прописным истинам по книжкам. И научи Гу Сян хорошим манерам. Вэнь Кэсин отвешивает крошечный неловкий поклон, выливает на землю вино и кладет последнюю булочку рядом с яблоками в тарелку для подношений. Он берет фарш, нарубленный Гу Сян, и принимается собирать начинку: бланшированная рубленая капуста и зеленый лук, соевый соус и масло, соль и сахар, имбирь и чеснок. Под кухонным полотенцем лежит тесто, и Вэнь Кэсин осознает беспредельную мудрость решения научить Гу Сян логике и готовке. Он сообщает ей об этом, когда она чуть позже присоединяется к нему, и смотрит, как она сияет от похвалы. Лучшего помощника на кухне ему не найти. Они готовят овощи, добавляют соль в свежую свиную кровь, чтобы она свернулась, маринуют толстые куски грудинки и ребрышки и ставят томиться на медленном огне куриный суп с женьшенем. Когда заглядывает Чэнлин, Вэнь Кэсин за ухо втаскивает его в кухню. — Молодой господин Чжан, сегодня ты или все-таки помогаешь, или остаешься без еды. Он столько раз повторял это, что угроза давно превратилась в пустой звук. — Но я совсем не умею готовить, — выдает Чэнлин традиционный ответ, которому научился у Чжоу Цзышу, и стряхивает руку Вэнь Кэсина. — Чжан Чэнлин, как ты смеешь обращаться с моим господином как со слугой? Смотри, попробуешь уйти — он тебя голодом уморит. — Гу Сян хлопает Чэнлина по плечу перепачканной в муке рукой, раскатывает один из кусочков теста для пельменей и бросает его перед ним. Вот только в готовке Чэнлин оказывается настолько катастрофически безнадежен, что Вэнь Кэсин не раз ловит себя на желании вышвырнуть его вон. Раз за разом он показывает, как защипывать край у теста, и раз же за разом тот все делает не так. Когда втроем они переваливают за сотню пельменей, а последняя начинка заканчивается, Вэнь Кэсин наконец-то отсылает его, жалея, что не отправил мальчишку мести полы или прибираться. Получив наконец несколько коротеньких часов передышки, прежде чем нужно будет начинать все готовить, он отправляется сменить грязную одежду и немного вздремнуть. Когда он просыпается, его беспокоит одна крайне своеобразная проблема. Он отправляется разыскивать Е Байи. Первым, на кого он натыкается, оказывается Цао Вэйнин. — Куда подевалось древнее чудовище? — Вэнь Кэсин машет ему рукой. — Мне нужно у него кое-что спросить. Цао Вэйнин моргает. На мгновение он задумывается, можно ли не замечать уничижительное прозвище, но уступает, когда Вэнь Кэсин принимается шикать на него, уперев руку в бедро. — Старший Е сказал, что проголодался. Он готовит перекус на… Вэнь Кэсин опрометью бросается на кухню. Проголодался. О боги. Когда он заходит внутрь, Е Байи стоит над горшком кипящей воды, палочками помешивая его содержимое. Целое блюдо из тридцати пельменей почти целиком испарилось без следа, остались лишь тщательно выбранные уродцы, которых лепил Чэнлин. — Е Байчи [12], тебе жить надоело? — Ты меня сейчас назвал глупцом или дармоедом? — Сам решай. — Вэнь Кэсин подходит ближе. — Это на ужин, не поищешь себе чего-нибудь другого? — Всего-то попробовал, чтобы убедиться, что ты их не отравил. — Если бы я захотел тебя отравить, ты уже был бы мертв. — Ваш безмозглый ученик отвратительно лепит пельмени, — Е Байи палочками тычет в то, что осталось на блюде, крахмалистая вода брызгает из горшка в сторону Вэнь Кэсина. — Эти или в воде развалятся, или от их вида всех стошнит. Он совершенно прав. Вэнь Кэсин и сам подумывал приготовить творения Чэнлина на пару, вместо того чтобы варить. Так у них будет шанс в тяжкой борьбе избежать столь печальной участи, а Чэнлину не придется чувствовать себя неловко. Он громко фыркает, осматривая новый комплект безупречных белых одеяний дармоеда Е Байи. — Что-то я не видел, чтобы ты сделал хоть парочку, так что у тебя нет никаких прав ругать работу моего безмозглого ученика. — Заканчивай. Я лепил пельмени задолго до того, как твое предыдущее воплощение столь чудовищно нагрешило, что теперь влачит такое существование. — А я буду их лепить еще долго после того, как ты умрешь, а твое имя забудут. Ой, подожди-ка, да все и так едва помнят, кто ты такой! Е Байи вылавливает пельмени и складывает их в большую миску. — Где соусы для макания? Тут-то Вэнь Кэсин и вспоминает, зачем вообще его искал. — Какой хочешь? Есть уксус и… — Кунжутная паста? — Нету. — Бестолочь, как можно было забыть. — Он кладет в рот обжигающе горячий пельмень и даже не вздрагивает, когда из него вырывается пар. — Неплохо вышло. Доем эти и схожу куплю кунжутную пасту для следующих. Вэнь Кэсин смотрит, как он с удовольствием и азартом заглатывает еще два пельменя. — Никто не работает в такой час перед Новым годом. Или ты столько проторчал на своей горе, что совсем забыл об этом? Он наливает уксус и соевый соус в небольшую мисочку, бросает туда горсть нарезанного зеленого лука и пододвигает к Е Байи. Е Байи одаривает его странным взглядом и возвращается к еде. Вэнь Кэсин отправляется на поиски палочек для себя. Раз уж пельмени уже были принесены в жертву, он тоже может проверить, каковы они на вкус. Тот оказывается восхитительным. По-другому и не скажешь. Пару минут они едят в полном молчании, а затем палочки Е Байи замирают. — Ты сюда кухаркой пристроился? Каждый день так стряпаешь? Вэнь Кэсин пожимает плечами. — А как нам еще питаться? — Для чего ты это делаешь — играешь в дом? В чем твоя цель? Чего ты хочешь? — Ничего особенного. Чистого дома, послушного ребенка, вкусной еды на столе. Еще кого-то, на которого можно накричать в раздражении и кому ты дашь накричать на себя. — Вэнь Кэсин подхватывает пельмень палочками, макает в соус и съедает в два укуса. — Чего еще? Ты вот зачем живешь? Непривычно молчаливый Е Байи таращится на тарелку перед собой. Его мысли сейчас витают где-то очень далеко, а веет от него такой жутью, что наконец-то становится очевидно, как много ему на самом деле лет. Даже Вэнь Кэсину, который усердно жует и глотает, пока его голова занята своими заботами, делается не по себе. Какое-то время спустя Е Байи решает, что пельмени, приготовленные сомнительными руками, превратились обратно в съедобные, и, вновь вооружившись палочками для еды, качает головой. — Кончай столько трескать, хозяину так себя вести неприлично. На приготовление новогоднего ужина уходит столько времени, что, когда Вэнь Кэсин ставит на стол последнее блюдо, в воздухе уже рвутся фейерверки. Он весь взмок, а лицо ярко-красное из-за ревущего в плите огня. При виде людей, плотно обступивших стол с едой, он чувствует, как его грудь наполняется небывалым теплом. Все болтают во время еды, изголодавшись за день, за который удалось поживиться разве что остатками выпечки. Е Байи в самом деле практически хвалит Вэнь Кэсина за то, что он так обстоятельно подошел к готовке поросенка — жареная печень со жгучим перцем, желе из свиной крови со шнитт-луком, тушеная грудинка и ножки, ребрышки, политые сахарным сиропом, остатки пельменей, которые он просил еще тогда, и немного драгоценного костного бульона, томившегося на медленном огне, пока не стал густым и наваристым. Вдобавок есть два блюда бланшированной зелени, курица на пару, жареные креветки и впечатляющих размеров котел куриного супа с женьшенем — самым качественным и свежим, какой только сумел купить Вэнь Кэсин. — Господин, — с набитым рисом ртом говорит Гу Сян. — Я чувствую себя так, словно мы семья. — Так и есть, — отвечает Вэнь Кэсин, накладывая еду в миски Чжоу Цзышу и Чжан Чэнлина. — Да нет же. Я имею в виду, мы все здесь! — Знаю. Наконец, блюда свалены в корыто, о котором можно на время забыть, и Чжоу Цзышу приносит несколько кувшинов лучшего в усадьбе выдержанного вина и колоду карт. Целый час Чэнлин смотрит, как все хитрят, жульничают и мухлюют. Он сидит, подперев щеку рукой, и то и дело проваливается в сон, несмотря на оглушительные вопли Е Байи и Вэнь Кэсина. Это не ускальзывает от внимания Чжоу Цзышу. — Чэнлин. — Он осторожно трясет мальчишку за руку. — Иди в кровать. — Но мне нравится здесь, со всеми. — Никто никуда завтра не исчезнет. Чэнлин встает, отодвигает свой стул. — Хорошо… — Подожди. — Вэнь Кэсин кладет карты и выуживает из одеяний две снизки медных монет длиной с его руку каждая и перевязанных алым шнурком. Он протягивает их мальчишке. — От твоего шифу и меня. С Новым годом. Чэнлин осторожно принимает подарок обеими руками. У него такой вид, словно он вот-вот разрыдается. — Не реви, — говорит Чжоу Цзышу. Вэнь Кэсин шлепает его по руке под столом. — Разве дарить их не завтра положено? — вмешивается Е Байи. — Кто же дарит деньги до наступления Нового года? А еще говоришь, что это я отстал от жизни. — Я не против, — возражает Чэнлин, заставляя голос звучать ровно. — Спасибо, Вэнь-шу, шифу. Следующими уходят Гу Сян и Цао Вэйнин — после того, как Гу Сян, проиграв дважды подряд, обиженно надувается. Оставшаяся троица к этому времени тоже уже устала от игры. Они молча пьют вино, время от времени перекидываясь натянутыми фразами. Подразумевается, что они терпят присутствие друг друга, чтобы вместе встретить новый год. После долгого молчания сидевший, сгорбившись, Чжоу Цзышу резко выпрямляется. — Что ж, вот и он. С Новым годом. — Откуда знаешь? — спрашивает Е Байи с полным ртом свежего помело. Вэнь Кэсин осторожно гладит грудь Чжоу Цзышу. — А, — кивает Е Байи. — Удобно. Как по заказу череда фейерверков, которые время от времени запускали на протяжении всего вечера, взрывается мощной россыпью ярких красок. В небе каждый миг распускаются и увядают пурпурные и золотые хризантемы, сражаясь друг с другом за клочок этого непроглядно-черного занавеса. — Почему ты не попросил о помощи Великого шамана или не попытался связаться с ним и Седьмым лордом? — снова заговаривает Е Байи. — Они так тебя нахваливали, а я вижу лишь лоботряса и бездельника. — Просто на меня нельзя полагаться — я никогда не отличался постоянством, — произносит Чжоу Цзышу, уткнувшись в край чаши. — Не хочу лишний раз никому об этом напоминать. Е Байи указывает на Вэнь Кэсина. — А вот он достаточно глуп, чтобы околачиваться рядом. — Да, — Чжоу Цзышу встречается с Вэнь Кэсином взглядом. — Но он — моя тень. А без нее не живут. Е Байи стряхивает с колен шелуху подсолнечника и, встав, хорошенько тянется. — Ну ладно, теперь и я пойду. А уже вот эта, другая твоя болезнь… не лечится. Чжоу Цзышу неторопливо разливает последние капли вина по двум оставшимся чашам. — Если я твоя тень, — Вэнь Кэсин отпивает глоток, — выходит, я прицепился, точно какой-то злой дух, и теперь преследую тебя? Чжоу Цзышу с комичным видом наклоняется к нему. — А это так, маленький призрак? — Нет. — Он криво улыбается уголком рта. — Я иду рядом, так же как ты идешь рядом со мной, — он икает. — Как обычные люди. Чжоу Цзышу нежно касается его щеки. — Я приготовлю тебе ванну. — Но уже тааааааак поздно. — Я не пущу тебя в кровать потным и грязным. У тебя вон кровь на шее. — Потому что я весь день готовил для вас, дармоеды неблагодарные. Есть у вас хоть капля сознательности? — Спасибо, благодетель Вэнь. Вэнь Кэсин сидит, склонившись над столом по другую сторону от ширмы, и ждет, пока Чжоу Цзышу отмокает в лохани с водой, настояв, что кто грязнее, тому и идти вторым. Мысли в голове путаются, тело вялое и непослушное, а все предметы из-за выпитого колеблются по краям. Проходит как будто совсем ничего, когда Чжоу Цзышу возвращается в окружении аромата теплого мыла и говорит, что теперь его очередь. Его волосы высоко забраны и перевязаны кожаным шнуром, челка мокрая на концах. Он выходит из комнаты, оставляя Вэнь Кэсина одного. Вэнь Кэсин раздевается и чуть ли не падает в воду. Он трет лицо, пока чувство, что высохший пот стягивает кожу, не дававшее покоя весь вечер, не исчезает. Затем он торопливо споласкивается и всего через пару минут выбирается из лохани, опасаясь, что может уснуть прямо там, если хотя бы ненадолго расслабится. И когда уже вытирается полотенцем, понимает, что забыл взять чистую одежду. — А-Сюй, — тянет Вэнь Кэсин, — я забыл чистую одежду. Двери, скрипнув, вновь открываются. Вэнь Кэсин раздосадовано стоит прямо там, где сходятся ширмы, и мерзнет в своем полотенце. Когда Чжоу Цзышу подходит к нему, шелестя одеждами, кожи касается дуновение холодного воздуха. Его охватывает дрожь. Но он тут же вновь согревается, словно камень под лучами поднимающегося из-за горизонта солнца, едва Чжоу Цзышу окидывает его взглядом с головы до ног. Чжоу Цзышу протягивает одеяния. — Твоя одежда. — Моя одежда. — Твоя… ладно. Чжоу Цзышу отводит взгляд и сдвигает ширмы, скрываясь из глаз. Вэнь Кэсин по-прежнему не двигается с места. Кожу жжет и тянет, хотя он просидел в горячей воде недостаточно, наверно, даже для того, чтобы сморщились подушечки пальцев. Ему никак не удается выбрать, что делать дальше: развернуть одежды, которые он держит, или раздвинуть ширмы, около которых все еще так по-дурацки торчит — как раскаленная от июльского зноя гранитная плита. Почему же он не может пошевелиться? Чжоу Цзышу тоже не движется. Вэнь Кэсину видны очертания его профиля на ширме — ночная тень на фоне нарисованного на ткани пейзажа цвета янтаря. Чжоу Цзышу неподвижен, будто слился с картиной воедино. Чжоу Цзышу. Сделай что-нибудь. И тут, будто его мысли можно прочесть, ширмы снова расходятся, и в этот раз порыв свежего ветерка ложится на кожу благословенной прохладой. Чжоу Цзышу требуется секунда, чтобы понять — Вэнь Кэсин так и стоит там, а затем он шагает к нему и целует, остужая дьявольский жар, что испепеляет его дотла. Стопка одежды сама собой выскальзывает из рук, полотенце падает с плеч. На них немедленно наступают. — Моя о… — по-дурацки выдыхает Вэнь Кэсин, когда Чжоу Цзышу на мгновение прерывает поцелуи. — И не думай. —Чжоу Цзышу вновь проталкивает язык в его рот, настойчиво и упруго прижимается им к языку Вэнь Кэсина, отчего его мозг моментально растекается подрагивающей ледяной лужей. Руки Чжоу Цзышу решительно движутся по бесстыдно выставленной напоказ горячей и влажной коже, сжимают тело рядом с ямочками у ключиц, сдавливают плечи, очерчивают изгиб позвоночника, пока, наконец, не ложатся на поясницу. Одной рукой Чжоу Цзышу крепко прижимает Вэнь Кэсина к себе, другую кладет ему на затылок. У Вэнь Кэсина вырывается стон, когда обнаженная кожа трется о ткань. Этот звук заставляет Чжоу Цзышу углубить поцелуй, и Вэнь Кэсин вздрагивает от того, до чего грязно все происходящее, от смутного аромата мыла с цветками гледичии, который, словно плащ, накрывает их обоих, от острого привкуса вина и нежного — помело на губах Чжоу Цзышу, так что рот Вэнь Кэсина наполняется слюной еще сильнее. Он прочерчивает ногтями по шее Чжоу Цзышу, там, где растут нежные, как у ребенка, волоски, пока они обмениваются влажными поцелуями и прямо в губы шепчут имена друг друга. Ногти впиваются в плоть, оставляя на ней красные, похожие на полумесяц следы. В это же время другой рукой Вэнь Кэсин оглаживает крутой изгиб талии Чжоу Цзышу. Он так сильно хочет его. Хочет Чжоу Цзышу, как бы тому ни было угодно, как бы тот его ни взял, хотя бы ради возможности испробовать тепло его тела и сладость стонов, издаваемых прямо в его губы. Темнота под закрытыми веками расцветает небывалыми красками, но они и близко не столь прекрасны, как человек, что сейчас вдыхает один с ним воздух и целует его как сумасшедший. Когда Вэнь Кэсин отстраняется, у него кружится голова. Чжоу Цзышу тянется к нему, точно завороженный, и Вэнь Кэсин обиженно фыркает и дергает за подол рубахи. — Можно я на нее тоже наступлю? Буду таким же романтичным, как и ты. Чжоу Цзышу поднимает руки, чтобы Вэнь Кэсин снял ее. — Да хоть сожги, мне все равно. Вэнь Кэсин вздыхает. — Вот жалость! А я-то хотел сделать из нее подушку… Он прихватывает зубами обнажившиеся ключицы Чжоу Цзышу, мягкими, но уверенными движениями оглаживает его грудь, не избегая и семи выпирающих меток на коже. — Можешь воспользоваться для этого моими штанами, — отвечает Чжоу Цзышу. Его голос звучит хрипло, но все еще слегка раздраженно, словно они спорят из-за отреза парчи. Вэнь Кэсин задумывается слишком уж надолго, так что Чжоу Цзышу нетерпеливо качает головой и сам сбрасывает оставшуюся одежду. Когда Чжоу Цзышу принимается подталкивать его к ближайшей стене, мысли в голове Вэнь Кэсина окончательно улетучиваются. Он — угодившая в озеро ветка, которая радостно позволяет течению нести себя. Вэнь Кэсин, спотыкаясь, пятится назад, и впадает в полнейший восторг, когда их бедра многообещающе соприкасаются. Все это время он спокойно позволяет направлять, но, едва его спина ударяется о холодную стену, внезапно для самого себя рывком разворачивается и впечатывает Чжоу Цзышу в деревянные панели, точно стремительный прилив. Чжоу Цзышу поднимает на него затуманенный взгляд широко распахнутых карих глаз. Его волосы выбились из-под кожаного шнура и падают на плечи темными влажными волнами. Непристойно розовые губы приоткрыты, точно искусанные нежные лепестки, а из уголка рта к подбородку тянется блестящая полоска слюны. Не сдержавшись, Вэнь Кэсин вылизывает ее, а затем прихватывает зубами подбородок, и когда он это делает, у Чжоу Цзышу вырывается совершенно неожиданный, невероятно распутный стон. Мгновение Вэнь Кэсин наслаждается податливым жаром рта Чжоу Цзышу, после чего медленно отстраняется и с упоением смотрит на этого человека, приникшего к нему столь же плотно, как пристает к коже мокрый шелк. Человека, которого, смилостивившись, послала ему судьба, позволив его гибнущему телу упасть в его объятия. Человека, который сгорающей звездой ворвался в его жизнь и чье пламя восхищает и ужасает. Человека, которого он отчаянно пытается удержать, точно гаснущего светлячка, так, чтобы тот не почувствовал себя пойманным в его ладони. Человека, ради которого он готов встать на колени перед кем угодно, кто исполнит его просьбу, и беспрекословно позволить разрезать себя на кусочки, означай это, что так он сумеет вымолить для него больше времени. Оба тяжело дышат, судорожно хватая ртом воздух. Они делают это почти в такт — ровно настолько, чтобы еще можно было понять, что их двое. Чжоу Цзышу неловко вздрагивает под напором того, что переполняет лицо Вэнь Кэсина, но его ответный взгляд обжигает своей искренностью. Он берет член Вэнь Кэсина в ладонь. Сжав пальцы, проводит по нему вверх, затем вниз. Снова вверх и снова вниз. — Ты любишь меня, — сдавленно выталкивает Вэнь Кэсин. — Я люблю тебя, — выдыхает Чжоу Цзышу прямо в его губы. — Да. Он ошеломлен. Ничего не соображает. Чжоу Цзышу опускается на колени и берет его в рот одним сводящим с ума движением. — Да. *** На улице дождь — морось, переходящая в слабый перестук капель по крыше. Плохо закрепленная задвижка, на которую заперто окно, дребезжит от порывов ветра, и внутрь проникает запах мокрой земли. Временами чувствуется понемногу ослабевающий пряный аромат благовоний. А когда Вэнь Кэсин плотнее прижимается к человеку в его объятиях, он различает запах теплой кожи с нотками секса. Он глубоко вдыхает его. Ему никак не удается им надышаться. Обнаженное плечо Чжоу Цзышу, омытое сияющим всеми оттенками синевы дыханием утра, покрыто мурашками. Вэнь Кэсин натягивает одеяло выше, укрывая его. В его сердце полно какой-то смехотворной нежности. Должно быть, он превратился в набитую ватой и пухом куклу. Он вновь закрывает глаза, прижимается лицом к чужому затылку и улыбается, просто потому что может это сделать. Рука лениво касается негустых волос внизу живота Чжоу Цзышу — потому что он это может. Чжоу Цзышу шевелится, разворачивается лицом к Вэнь Кэсину и, проснувшись, медленно моргает. Он выглядит растерянным. — Ты в порядке? — шепчет Вэнь Кэсин под неторопливое пение дождя. Чжоу Цзышу очерчивает коником пальца губы Вэнь Кэсина. В поисках тепла проталкивает ногу меж его ног. — Лао Вэнь. — Его голос звучит хрипло. — Кажется, я больше не чувствую твой запах. Воздух на излете января особенно стылый. Может, угли в грелке, прогорев, рассыпались белым пеплом, или это внезапный мороз сковал внутренности Вэнь Кэсина. Он крепко прижимает к себе Чжоу Цзышу, гладит его по спине. Тот судорожно вздыхает под его прикосновением, и от этого делается больно. — Я не чувствую, — повторяет он. — Мы справимся, — пытается утешить Вэнь Кэсин. — Ты же привык к отсутствию вкуса. Все это временно. — Теперь все иначе, — глухо возражает Чжоу Цзышу, уткнувшись в его грудь прямо там, где бьется сердце. — Я уже скучаю по твоему запаху. И по твоему вкусу тоже скучаю, хотя никогда его и не знал. Вэнь Кэсин заключил бы себя для Чжоу Цзышу в крошечный стеклянный флакон и вечно жил в тех каплях, что тот скупо нанесет на кожу там, где на шее бьется пульс. Он бы запечатал себя в подушечке с травами — вроде тех ароматных вышитых безделушек, которыми обмениваются злосчастные влюбленные, обрученные с другими. Он проткнул бы себя ножом и отрезал кусок, пожелай Чжоу Цзышу узнать его вкус. Он бы сделал все это. Но нет ничего, что он может сделать, чтобы ему помочь. Вэнь Кэсин смотрит в полупрозрачное окно поверх волос Чжоу Цзышу. Выдыхает долго сдерживаемый в легких воздух и наблюдает, как изо рта вырывается недолговечное облачко пара — стоило ему появиться, и сразу исчезло. Все это — серое туманное утро, пропитанное запахом мокрой земли, благовоний и бессмысленно мечущегося горя — означает конец продлившейся месяц мечте. Становится напоминанием, что время все так же бежит вперед, заметили они это или нет. Первым уходит Е Байи, затем, в первую неделю нового года их покидают Гу Сян и Цао Вэйнин, и в усадьбе воцаряется тишина. Дворы и комнаты не кажутся пустыми, но они словно стали меньше, уютнее, больше похожими на дом. Е Байи ни словом ни обмолвился о том, увидятся ли они когда-нибудь снова и куда он идет, сообщил лишь, что собирается заняться кое-какими давно назревшими личными делами и не знает, как долго будет недоступен. Он коротко кивнул Вэнь Кэсину и Чжоу Цзышу на прощание и пожелал удачи, и Вэнь Кэсин решил, что искренность этого типа выглядит жутковато. Возможно, из-за того, в чем именно тот желал им успеха. Гу Сян уехала верхом на той самой вьючной лошадке — Вэнь Кэсин настоял, чтобы она ее забрала. Он привязал к удилам сверкающий золотистый колокольчик, издающий резкий звон, чтобы она и ее достойный легкомысленный жених не потеряли лошадь, как в прошлый раз. Несмотря на подцепленную от Вэнь Кэсина манеру храбро улыбаться во все зубы, все закончилось тем, что она, то и дело оглядываясь, последовала за Цао Вэйнином в слезах и соплях. Вот так, с громким звоном, она и исчезла из его жизни — этот чистый путеводный колокольчик, что вел его через все муки детства и юности, чтобы, покинув его историю, начать собственную. К тому же ей требовалась лошадь, чтобы добраться до своего нового дома. А он уже был в своем. После их ухода дни помчались вперед, сменяя один другой. Теперь они живут так. Потакая друг дружке, едва возникнет такое желание, вместе дразнят Чэнлина за чудовищно выполняемые, но по сути правильные шаги. Царапают палкой землю в скованных стужей садах, споря, что посадить с приходом тепла. Размышляют, стоит ли начать писать новую сливовую ветвь — с двумя полностью распустившимися цветками и одним в виде обозначенного мазком кисти бутона — и насколько большой лист бумаги следует взять. Но все это, все эти приносящие блаженное отупение ссоры резко обрываются, стоит вспомнить, что время не на их стороне. Когда Пинъань в следующий раз беспокоит их новостями от Цзин Бэйюаня, большую часть пути вниз с горы они проделывают в мгновение ока. Это последняя механическая птица, которую отправил Седьмой лорд, говорит Пинъань. Предыдущую перехватил Тяньчуан, и не используй они в переписке шифр, местоположение и цель путешествия его и Великого шамана были бы раскрыты. Заключительное послание прибывает в брюшке покрытого сталью стрижа. Его крылья имеют форму растущей луны, а сам он отличается скоростью и прочностью. В письме рассказывается о засаде, устроенной несколько дней назад, из которой едва удалось спастись ценой жизни трех человек. В правой лапке стрижа, после того как они открутили ступню, обнаруживается скрученный лист бумаги не толще шкурки цикады. На нем записан план маршрута отправителя на оставшуюся часть пути — весьма мудреный и с извилистый, специально чтобы сбить преследователей со следа. — Это нелепо, — выдыхает Чжоу Цзышу. — Нам нужно отправиться к ним. — Нет, — возражает Вэнь Кэсин. — Правитель Цзинь еще не понял, что все нити ведут к тебе. Но стоит дать ему шанс найти связь, и он догадается, что ты ищешь лекарство. Правитель, до сих пор испытывающий нужду посылать шпионов к умирающему, не позволит тому жить, когда он выздоровеет. — Мои господа не беспомощны, особенно Великий шаман, — добавляет Пинъань. — И у них все еще достаточно охраны. Но этот маршрут… — Они считают, что у них могут быть проблемы. Это просьба о помощи, — заканчивает Чжоу Цзышу. — Верно. И я пойду к ним, — говорит Вэнь Кэсин. — В одиночку. — Да. — А мне что делать? Ждать, натирать тарелки и ходить рыбачить? — Может, научиться готовить? Не высовывайся, иначе приведешь их к усадьбе и нашему безмозглому ребенку. Правителю Цзиню не с чего думать, будто находящийся при смерти человек захочет в свои последние дни вернуться в туда, где все исполнено сожалений. — Слышать, как он сам произносит эти слова, на удивление странно, словно их говорит какой-то другой Вэнь Кэсин. Ему прекрасно видно, как они воздействуют на Чжоу Цзышу, стоит им слететь с языка. Именно поэтому их и нужно сказать. — Я непревзойденно владею искусством маскировки. Думаю, я справлюсь. — Чжоу Цзышу уставляется на собственные колени. — Разве? — Вэнь Кэсин с нежностью смотрит на него. — Потому что я видел тебя насквозь, а у меня было лишь полустертое воспоминание о маленьком мальчике. Чжоу Цзышу ничего не отвечает. — Тяньчуан узнает все твои боевые стили, привычки и тактические приемы. Может, тебе и удавалось скрываться, пока ты бродил в облике попрошайки, но тебя обязательно узнают, стоит тебе вступить в драку. А вот про меня не знают ничего. Я могу быть любой неизвестной величиной и мешать им сколько вздумается. Ты это знаешь. Чжоу Цзышу не смотрит на него. — Останься, если хочешь вечно жаловаться на боль в спине и выращивать забытый богами снежный горошек, — взяв за руку, поддразнивает его Вэнь Кэсин, просто чтобы заставить заговорить. Чжоу Цзышу отмахивается от него. Он знает, что проиграл. Они благодарят Пинъаня и вываливают на него целый ворох извинений, отчасти за неприятности, в которые оказались втянуты его господа, но в основном за то, что ему пришлось сидеть и с вежливым видом выслушивать, как они кудахчут, точно куры. На обратном пути в усадьбу они обсуждают, как следует поступить. Вэнь Кэсин пустится в дорогу как можно раньше и как можно скорее отыщет У Си и Цзин Бэйюаня. Добравшись до них, он пошлет весточку Чжоу Цзышу, и тот вместе с Чжан Чэнлином отправится в условленное место достаточно далеко от усадьбы, чтобы избежать подозрений, если его обнаружит Тяньчуан. И тогда, неважно, каким окажется вердикт У Си, они станут действовать сообразно обстоятельствам. Роща мэйхуа, отмечающая последнюю часть пути к дому, все еще в цвету — прелестные розовые головки кивают им, пока они идут мимо. За ней виднеется ряд слив, и скромные белые крапинки распускающихся бутонов понемногу усеивают ветви. Цветение не прекратится ни на миг — дальше наступит черед вишен, потом абрикосов и персиков. Деревья остаются безмолвными стражами этого места, живут тут люди или нет. — А-Сюй, — окликает Вэнь Кэсин. — Когда ты поправишься, давай сделаем сливовое вино. Смотри — сливы зацветают. Через несколько месяцев они должны дать плоды. — Давай, — глядя на него, отвечает Чжоу Цзышу. Он ведет в поводу только что купленную лошадь — резвого молодого жеребца хэцюй [13], с бойким, но уверенным шагом и блестящей черной шкурой. Дома Чжоу Цзышу делает полдюжины масок — старики, юные ученики, загорелые крестьяне и пожелтевшие писари. Он совершает то, чего Тяньчуан боится от своих отступников больше всего, и раскрывает Вэнь Кэсину все тайны, какие знает, — где находятся их тайные базы; кого, скорее всего, послали для этой операции; методы взятия в кольцо, устройства засад и нападения; составляющие внутреннего шифра, как устного, так и того, где применяются знаки; виды используемого оружия и ядов. За то, сколько секретов Тяньчуан раскрыл Чжоу Цзышу, его приговорили бы к смерти больше десятка раз. Вечером, приступив к приготовлению ужина, Вэнь Кэсин язвительным взглядом усаживает Чжоу Цзышу на кухне. Он объясняет, как отмерять воду, чтобы сварить рис, как жарить овощи и как готовить мясо иначе, чем просто запекая его над костром. Как пожарить яйца на сале и соевом соусе, если лень делать что-то другое. Чэнлина он тоже заставляет сесть рядом и молча выбирать жесткие волокнистые кусочки из корзины со стручковой фасолью. Вэнь Кэсин подчеркивает, какие растения нужно поливать чаще других и что окна в кабинете необходимо закрывать на ночь, чтобы из-за проникшего внутрь утреннего тумана книги не покрылись плесенью. — Вэнь-шу, почему вы говорите так, словно собираетесь на время уехать? — внезапно спрашивает Чэнлин. — Я не собираюсь. Собирается. Он рассчитывает добраться до Цзин Бэйюаня и У Си не меньше чем за двенадцать дней яростной тяжкой скачки, если правильно угадает, в какой точке маршрута они находятся. Вэнь Кэсин желает Чэнлину спокойной ночи, крепко обнимает на прощание и провожает в постель. Вместе с Чжоу Цзышу он идет к воротам, держа на плече суму и ведя рядом с собой жеребца. Он покачивает веером, просто чтобы занять руки и не цепляться за Чжоу Цзышу мертвой хваткой. Чжоу Цзышу тянется за спину и достает из опоясывающих его ножен сверкающую полоску Байи. — Возьми. Вэнь Кэсин опускает взгляд на росчерк серебристой стали между ними. Он ему ни к чему; так только привлечешь к себе больше внимания. Он легонько постукивает по мечу веером. — Зачем? Как знак любви? — Точно. Пока не вернешься. — Чжоу Цзышу сжимает пальцы Вэнь Кэсина на рукояти. — У нас здесь целая оружейная мечей. — Мне его… просто в руках таскать? Осознав оплошность, Чжоу Цзышу немедленно отстегивает ножны, обматывает темной полоской кожи талию Вэнь Кэсина и убирает меч на место. Вес Байи едва ощущается, будто лежащие на бедрах руки. — Пойдем вместе, — предпринимает последнюю отчаянную попытку Чжоу Цзышу. — Разделяться — плохая идея. — А-Сюй, нет, — вздыхает Вэнь Кэсин. — Останься с Чэнлином. Позволь мне сделать это для тебя. Чжоу Цзышу обхватывает лицо Вэнь Кэсина ладонями. Его прикосновение невесомо, словно он бережно держит в руках едва вылупившегося птенца. Он смотрит на Вэнь Кэсина целую вечность — и ищет, старательно высматривает что-то в его взгляде, в изломе бровей, в том, как дрожат сжатые губы. — Хорошо, — все же уступает он. — Хорошо. Син-эр… береги себя. Какое-то свирепое, неутолимое чувство в груди заставляет Вэнь Кэсина повернуть голову влево и впиться зубами в большой палец Чжоу Цзышу. Дрожаще дыша, он с силой сдавливает его, пока не ощущает, как прорывается кожа, а на языке появляется вкус железа. Чжоу Цзышу потрясенно смотрит на него, но в его твердом взгляде нет страха. И он почти не чувствует боль. Вэнь Кэсин оставляет на приоткрытых губах Чжоу Цзышу поцелуй с привкусом крови, всовывает ему в руку белый носовой платок и исчезает в ночи. Он пускается в яростный галоп точно на северо-запад, останавливаясь только чтобы дать отдых коню и попить воды. Яркие краски окружающего пейзажа медленно сменяют друг друга, словно время вытянулось в горизонтальную прямую, а он скачет с ним наперегонки. От резких порывов ветра растрескиваются губы и кожа на лице превращается в наждак, но сам он спокоен. Это что-то, что он может сделать. Единственное, о чем он тревожится, — не устроил ли еще Чжоу Цзышу пожар на кухне и не спалил ли собственными руками всю усадьбу. На десятый день Вэнь Кэсин останавливается, чтобы сделать небольшую передышку, в гостинице на склоне горы. Совсем рядом в окружении прелестных холмов, покрытых пышной растительностью, никогда не знавшей ветров, раскинулся небольшой городок. Замочный мастер из города, пока на решетке сушится его лапша, болтает с хозяином гостиницы о заезжей компании чужаков. Вэнь Кэсин вздергивает себя на измученного жеребца и отправляется в город. На сонных улочках он без труда узнает шпионов Тяньчуан, выдающих себя за покупателей и торговцев. Ему удается заметить человек тридцать. Поскольку все это время они бесплодно гнались за своей целью, теперь, видимо, предстоит куда более тщательно подготовленная попытка захвата. Он прикидывает, как они размещаются, и определяет один из двух постоялых дворов как точку сосредоточения их бурной деятельности. Вэнь Кэсин снимает комнату и ставит коня в стойло, оставив ему тюк честно заслуженного сена и налив холодной, вкусной воды. Затем бродит по всему зданию под предлогом поисков туалета, а после садится в своей комнате и голыми руками начищает больше грецких орехов, чем способен съесть. Наконец, темнеет. Он повязывает лицо вуалью и выходит из комнаты, прихватив принесенную с собой суму. Под дверью всего в трех шагах по коридору от его собственной исправно обнаруживается пяток типов из Тяньчуан. Убийцы оборачиваются, чтобы посмотреть на него. — О, простите. Мне только отлить. Он ухмыляется из-под вуали, а затем бросает веер. Все получается почти чересчур просто. Когда тела падают, он пинком распахивает дверь. Должно быть, в комнате применили какие-то заглушающие талисманы, потому что столь кровавая сцена не должна разворачиваться совершенно незаметно для окружающих. Около дюжины человек в простонародной одежде лежат на мокром полу, рядом с ними еще четверо в необычного покроя форме охранников. Семеро оставшихся в живых убийц дерутся с парой в черно-белых одеяниях. С теми теперь всего двое охранников. Вэнь Кэсин вновь вступает в дело — и это так просто, настолько просто — вот это он может сделать. Это то, чему он выучился сам. Он дает одному из убийц избежать удара веером и выхватывает из-за пояса Байи. Снова и снова он обрушивает на ошеломленного шпиона гибкое полотнище меча, разделывая его, точно рыбу, пока Цзин Бэйюань и У Си пялятся на него и на полоску стали в его руке. Уцелевшие охранники бросаются перед своими хозяевами, но те взмахом руки велят им отойти. Вэнь Кэсин сдергивает с лица вуаль и убирает Байи. — Привет, вы, должно быть, друзья А-Сюя… Чжоу Цзышу. Он бросает перед ними суму. Внутри две маски, которые сделал Чжоу Цзышу, и смена одежды из грубого посконного полотна. Вот-вот нагрянет следующая волна убийц. Прежде чем остаться и расправиться с ними в одиночку, ему нужно отправить этих людей в путь. — Надевайте, это наш подарок к долгожданной встрече. И уж извините, они и так самые миловидные. Вам предстоит побыть нищими. Всю ночь они мчатся галопом и к утру оказываются в трех городах к востоку. Там они останавливаются на отдых у небольшого ручья, проложившего себе путь в высокой траве. Вэнь Кэсин лежит посреди зарослей и играет с механическим жуком — новой, незаметной для глаз моделью для пересылки сообщений, которую Чжоу Цзышу создал с Чжан Чэнлином, когда они вместе изучали инженерные выдумки и хитрости Лун Цюэ. Он открывает черный, покрытый патиной панцирь и кладет внутрь листок, где указано расположение места их встречи. Затем, поскольку полость кажется заполненной не до конца, вырывает пушистую шапку семян одуванчика, растущего в траве рядом с его головой, и убирает их внутрь жука. Перед глазами встает картина того, как Чжоу Цзышу торопливо его раскрывает и получает в лицо залп семян, которые оседают на его волосах, точно оперенные бамбуковые стрекозы. Вэнь Кэсин вливает в жука поток энергии. Усики крошечного создания оживают, и он, получив напутственный поцелуй, улетает домой. А неделю спустя Вэнь Кэсин падает в объятия Чжоу Цзышу под плещущей ветвями плакучей ивой и впервые с того самого мига, как они расстались, дышит свободно. В спальне заброшенного деревенского дома под бдительным надзором Вэнь Кэсина У Си осматривает Чжоу Цзышу. Из-за заплетенных в косу волос лицо шамана уже кажется напряженным, поэтому, когда его черты застывают еще сильнее, Вэнь Кэсин дергается в кресле. Все это время он обеими руками сжимает руку Чжоу Цзышу — другую, а не ту, на которой У Си слушает его пульс. — Вы можете ему помочь? — спрашивает он. У Си медленно моргает, его брови нахмурены. Он смотрит на Чжоу Цзышу. — Ты лечил это самостоятельно? Чжоу Цзышу открывает рот. — Я… — Потому что это видно, — спешит продолжить У Си. Он взволнован, но пока сохраняет серьезную сдержанность. — И пусть это по большому счету не меняет твоего состояния, но определенно весьма облегчает мою задачу. — В смысле? — снова вмешивается Вэнь Кэсин. У Си переводит взгляд на него. — Это вы его лечили? — Да. И еще я заставлял его есть овощи. — Тогда примите мою благодарность. Какое бы сочетание лекарств вы ему ни давали, оно укрепило организм в целом. Теперь, когда я удалю гвозди, его тело будет лучше подготовлено к восстановлению разрушенных меридианов перед натиском ци, при условии, что сердечный меридиан обеспечен дополнительной поддержкой. — У Си замолкает, на его лице появляется улыбка. — Ну и, конечно, овощи тоже очень питательны. — Наверняка это те старые сушеные ящерицы, — чувствуя робкое счастье, бормочет себе под нос Вэнь Кэсин. Чжоу Цзышу потрясенно уставляется на него. — Кто суше… — Насколько вы уверены? — спрашивает Вэнь Кэсин У Си. Он успокаивающе поглаживает тыльную сторону руки привередливого Чжоу Цзышу, у которого такой вид, словно его вот-вот стошнит, затем переходит к ладони, растирая каждый палец. — Без вашего участия — три из десяти. С ним? Могу дать шесть с половиной. Больше вдвое и даже выше, чем пятьдесят-на-пятьдесят. Вселенная в жизни не давала Вэнь Кэсину лучших условий, чтобы поставить все на кон. Обернувшись, он смотрит на Чжоу Цзышу. Тот, кажется, слегка отстал от темы, задумавшись о том, что его кормят ящерицами, а то и чем похуже. — Эй, забудь. — У него никак не выходит перестать улыбаться. — Знай я, что получу такую награду, я бы запихнул их тебе в глотку живьем. — В идеале подобную работу следовало бы проводить в очень холодном месте, — говорит У Си. — Но учитывая, что кажется неразумным продолжать путь прямо сейчас, а твое тело куда крепче, чем я полагал для твоего случая, думаю, здесь достаточно высоко и для самой процедуры, и для последующего исцеления. До Чжоу Цзышу, кажется, что-то доходит. — А что, собственно, это за место? — спрашивает он Вэнь Кэсина. — Откуда ты знал так заранее, что здесь все заброшено? — Это, — отвечает Вэнь Кэсин, и похожая на песий оскал улыбка на его лице смягчается, — деревня, где я жил в детстве. В день процедуры Вэнь Кэсин все время держит Чжоу Цзышу за руку и потом не выпускает ее еще два дня, которые требуются, чтобы все завершить. Когда пытки заканчиваются, вид бесчувственного тела Чжоу Цзышу пугает его до потери речи, несмотря на все заверения У Си. Вэнь Кэсин переносит его в кровать, которую целую жизнь назад делили его родители, и принимается жить день за днем в своем прежнем доме, дожидаясь, когда к нему вернется новый. Вэнь Кэсин обнаруживает, что в этом деле у него куда меньше решительности, чем он ожидал. Родительскую спальню он еще может выдержать, потому что Чжоу Цзышу всегда там — сперва отдыхал, а теперь лежит без сознания. Однако войти в холодную темную кухню, где его мать когда-то разогревала ему по утрам кашу, он заставляет себя лишь на четвертый день, когда они подъели все взятые с собой сушеные продукты. Февраль превращается в март, затем в апрель. В одеждах на лисьем меху, которые Вэнь Кэсин принес с собой, становится слишком жарко, и он открывает отцовский сундук, чтобы надеть одну из тех, что когда-то принадлежали ему. Выцветшее голубое платье жмет в плечах, а рукава слишком коротки. От его вида Вэнь Кэсин рыдает, скорчившись на земле. Внутри что-то лопается, и он наконец на мгновение отставляет свой гнев в сторону и признает существование целого океана горя. Оно было там всегда, просто оказалось вычеркнуто из памяти, чтобы выжить. Он так сильно скорчился, что шов подмышкой рвется, — этим ниткам уже несколько десятилетий, а одежда с самого начала была не лучшего качества. Вэнь Кэсин рыдает еще сильнее, а затем идет искать нитку с иголкой. Каждый вечер при свечах он читает медицинские записи родителей. Знания все еще приходят к нему тяжелее, чем жажда крови. Он рассказывает об этом лежащему без сознания Чжоу Цзышу, пока обтирает его лицо и шею влажной теплой тряпицей, которую смочил в ведре с настоем листьев шелковицы. Он говорит, что А-Сян, должно быть, уже вышла замуж и ему хотелось бы знать, счастлива ли она. Просит Чжоу Цзышу поторопиться и прийти в себя, потому что сам он несчастен. Он так по нему скучает. Однажды утром Вэнь Кэсин вешает на сгиб локтя две корзины и берет с собой Чжан Чэнлина в соседний лес. Давний знакомец ручей продолжает напевать прежнюю песню, и он следует вдоль него, пока не натыкается на густые и совершенно нетронутые заросли полыни. Он вручает Чэнлину ножницы. — Срезай только нежные верхушки. И побереги пальцы. Сам же он опускается на колени, обтянутые штанами из грубой холстины, и принимается вырывать полынь с корнем. Вытащить ее из земли легче легкого — словно содрать кожу. Он рубит самые толстые корни материнским серпом и заполняет корзину прежде, чем в голове появятся ненужные мысли. Лицо густыми волнами овевает сладкий и пряный земляной дух. Здесь нет никакой дыры в преисподнюю — только грязь и почва. Он знает, потому что искал и понял, что ад совсем в другом месте. Славный ребенок Чжан Чэнлин — он сейчас превзошел самого себя — молча складывает в свою корзину аккуратные зеленые ростки. Когда солнце уверенно стремится к зениту, они возвращаются в родительский дом и по дороге, смеясь над скороговорками и сказками, рвут желтые полевые цветы. В деревне зацветают ивы. На тяжелые зеленые косы спадают вереницы белых сережек. Они похожи на пену на запертом в тесной стремнине водопаде. Ветер разносит пушистые семена — словно вновь вернулась зима и засыпает все снегом — и мельчайшие пушинки. Они намертво запутываются в волосах и пристают к одежде Вэнь Кэсина. Покинув Чэнлина, чтобы заняться обедом, он раскладывает содержимое своих корзин сушиться на солнце. Затем Вэнь Кэсин заходит в комнату Чжоу Цзышу поставить в вазу цветы и ошеломленно замирает. Чжоу Цзышу сидит в постели, потирая виски. — А-Сюй, — окликает он. Он кажется себе до того легким, что может взлететь. Чжоу Цзышу смотрит на него так, словно только что проснулся после очень долгого сна. — Лао Вэнь, — голос срывается от того, что он слишком долго не говорил. Это приводит Вэнь Кэсина в полный восторг. — Пить. Не глядя бросив цветы, Вэнь Кэсин наливает полную чашку воды и подносит к его губам. Чжоу Цзышу осушает ее в один глоток. — Сядь, — просит он и похлопывает по постели рядом с собой. Вэнь Кэсин неуверенно замирает. На нем все еще грязные штаны. Вместо одеяний со струящимися шелковыми рукавами плотно обхватывающая запястья мешковатая рубашка из грубого небеленого полотна, покрытого пчелиным воском, чтобы не намокала от лесной росы. На голове грязный хлопковый платок, завязанный концами назад. Чжоу Цзышу, кажется, совершенно не замечает убогость наряда. Он смотрит лишь на его лицо. Вэнь Кэсин подходит к нему. Сев, он немного разворачивается в пояснице и обнимает Чжоу Цзышу. Тот утратил всю крепость мышц; когда он падает в объятия Вэнь Кэсина, он кажется почти хрупким. Поглаживающая Вэнь Кэсина по спине рука слабая, но теплая. Другая в это время невесомо касается волос, непослушными пальцами выбирая застрявшие в прядях семена. — Ива цветет… Уже апрель? У Вэнь Кэсина наворачиваются на глаза слезы, и он даже не пытается их удержать. — Да. Идеальное время, чтобы ты ко мне вернулся. Чжоу Цзышу утыкается носом в изгиб шеи Вэнь Кэсина и делает глубокий вдох. — Ты что, валялся в грязи? — спрашивает он. — От тебя разит землей. И потом. Вэнь Кэсин, всхлипнув, смеется. Слезы капают с его ресниц и бесконечным потоком катятся по щекам, пока он так же бесконечно повторяет: — А-Сюй, А-Сюй, А-Сюй. Чжоу Цзышу не возражает, когда Вэнь Кэсин обхватывает его лицо грязными руками и принимается целовать так, словно он сделан из сахарной ваты. Вэнь Кэсин пьет Чжоу Цзышу крошечными глотками, полными страстной любви. А затем с таким раздражением, словно весь мир и, в особенности, Вэнь Кэсин жутко ему обязаны, тот все так же сипло спрашивает: — Лао Вэнь, если твой язык так и не окажется у меня во рту, то смысл во всем этом? И Вэнь Кэсин тут же подчиняется, потому что как же он может иначе? *** Собирать сливы — это целое искусство. Нужно крепко, но не сдавливая обхватить пальцами зеленый плод, а затем, аккуратно дернуть, повернув запястье, чтобы сорвать его. Дернешь слишком слабо — и слива останется на раскачивающемся дереве. Дернешь чересчур сильно — и зеленое сокровище покинет ветку так, что дерево содрогнется от боли. Ну а дернешь, как надо, — и оно даже не хватится. У Чжоу Цзышу совсем ничего не получается. — У меня не получается, — говорит он Вэнь Кэсину, но тот слишком занят, чтобы ответить. Вэнь Кэсин, оседлав лестницу у соседнего дерева, рвет сливы и бросает их прямо в подставленные руки стоящего на земле Чжан Чэнлина, откуда они затем отправляются в плетеную корзину. Действует он потрясающе ловко и проворно. Жемчужная полоска кожи его руки и запястья мелькает среди изумрудной листвы и одеяний цвета аметиста. Чжоу Цзышу всем сердцем любит смотреть, как он работает, как он делает что угодно. Этот человек — его сокровище. Так и не дождавшись ответа, он вновь берется за дело и дергает безвинный фрукт так, словно тянет Чэнлина за ухо. Одно уже то, что ему вообще позволено стоять на шаткой лестнице так высоко от земли, убедительно показывает, насколько он продвинулся вперед. Только на прошлой неделе, после очередной ночи полных разочарования и негодования угроз, Вэнь Кэсин наконец-то осторожно устроился между его ног и распустил их одежды. Секс вышел почти излишне нежным, и он так ему и сказал, прижавшись влажным ртом к волосам над ухом. Но так или иначе, пока Вэнь Кэсин приводил его в порядок, Чжоу Цзышу обнаружил, что чудовищно устал, буквально выбившись из сил. Вэнь Кэсин посмотрел на него сквозь ресницы полным нежности и веселья взглядом, куда примешивалась нотка игривого «А я же тебе говорил», и с удовлетворенным вздохом прижался губами к выступающей тазовой косточке. Что-то в нем изменилось за те месяцы, что Чжоу Цзышу провел без сознания. Появились основательность и твердость в походке, небывалая уверенность в движениях рук, когда он складывает белье. И даже когда он дрожит над Чжоу Цзышу, словно подхваченное ветром перышко, тяжело и часто выдыхая: — А-Сюй, А-Сюй, ох мать твою, ты потрясающий, я так счастлив, что мы снова занимаемся этим, — его голос налит тяжестью золота, и больше не кажется, словно его вот-вот унесет прочь. Чжоу Цзышу не спрашивает, как или почему. Видеть летние цветы, не зная их названий, уже благо. Но он подозревает, что привело к этой перемене, потому что сам пережил нечто подобное. Месяц назад Вэнь Кэсин не давал ему самостоятельно спускаться по лестнице. А еще за месяц до этого он практически безвылазно сидел в конном экипаже и безумно скучал, пока они неспешно возвращались в усадьбу. С собой они привезли частицы дома, где Вэнь Кэсин так недолго прожил в детстве. В спальне его родителей был пейзаж, на который целыми днями пялился, лежа в кровати, Чжоу Цзышу, пока не ощутил в себе достаточно сил, чтобы начать ходить. Теперь он висит в их спальне рядом с неумелым рисунком Чжан Чэнлина, на котором тот тушью изобразил цветущую ветвь сливы и выкинул, а Вэнь Кэсин вытащил из мусорного ведра. Чжоу Цзышу назубок знает каждый мазок на обеих картинах. Есть чайный набор бледно-салатового цвета, в котором не побывало и капли вина, потому что Вэнь Кэсин упорно прятал его от Чжоу Цзышу там, где тот не достанет, как от маленького. А все потому, что У Си в их последний ужин перед тем, как вместе с Цзин Бэйюанем отправиться в Наньцзян мимоходом предположил, что Чжоу Цзышу, возможно, стоит на какое-то время, пока он выздоравливает, воздержаться от выпивки. Есть комплект светло-голубых одеяний не по размеру, в котором был Вэнь Кэсин, когда они покинули деревню, и который он теперь носит чаще всех своих нарядов. И, наконец, есть — и эта вещь сейчас цепляется за ветку над головой — пара золотых шпилек в виде распластавшихся в полете гусей. Вэнь Кэсин вытащил их завернутыми в клочок алого шелка из ящика туалетного столика своей матери. Сам он тоже носит одну. Чжоу Цзышу видно, как она сверкает в его волосах, напоминая блеском второе солнце. Чэнлин растет прямо на глазах, точно молодой бамбук. Чжоу Цзышу помнит, что, когда пришел в себя и увидел мальчишку рядом с Вэнь Кэсином, был поражен тем, насколько тот вытянулся за пару недолгих месяцев. У Чэнлина были мокрые руки, потому что он мыл овощи. Он гордо заявил, что теперь каждый день помогает на кухне, а прямо сейчас отправится приготовить что-нибудь для своего шифу. Вэнь Кэсин тогда закатил глаза. — Он понятия не имеет, что тебе можно. Тебе следует давать что-нибудь простое, а он был прямо одержим милыми крошечными десертами. Пойду сварю горшок каши с целиковой курицей. Тебе нужно хорошо питаться. К тому моменту Чжоу Цзышу уже слишком устал, чтобы продолжать разговор, и просто кивнул, позволив Вэнь Кэсину вновь себя уложить. Ему приснились первые дни после того, как Вэнь Кэсин умчался в ночь верхом на черном жеребце, — то, как они с Чэнлином натыкались на кухне на все подряд и друг на друга, пытаясь приготовить что-нибудь съедобное. Все эти горшки с подгоревшим, недоваренным, клеклым рисом, вок, масло в котором раскалилось настолько, что все, что в него попадало, тут же обугливалось. А затем понемногу начало получаться лучше, ну или ему так только казалось — Чэнлин, вроде, стал есть больше их совместной стряпни. Ему приснились ночи, когда он лежал один в их общей спальне, скучая по Вэнь Кэсину. А потом он услышал, как что-то глухо ударило в окно. Он вышел со свечой на улицу и подобрал барахтавшегося на земле маленького черного жука. Панцирь оказался закрыт намертво, и он все пытался с ним справиться, сидя на земле с бешено колотящимся сердцем. Наконец, одна из частей раскрылась, и он тут же расчихался из-за разлетевшихся во все стороны семян одуванчика, которые он случайно растряс. Ему приснилось, как он схватил Вэнь Кэсина в охапку, когда тот подбежал к нему, и они замерли, пошатываясь, под плещущей на ветру ивой, не в силах вымолвить ни слова. Охваченные невозможным счастьем под покровом ее медленно и печально покачивающихся ветвей. А затем Вэнь Кэсин потряс его за плечо, заставляя проснуться. У него в руках была исходящая парком миска. Потянувшись, он большим пальцем вытер мокрую дорожку на щеке Чжоу Цзышу. Вэнь Кэсин осторожно зачерпнул кашу с самого верха миски, заботливо подул на нее и поднес полную ложку к его губам. Соль — это ощущение поразило его. Еще курица и имбирь. Возможно, немного белого перца. И поверх всего — вне всяких сомнений острая нотка нашинкованного зеленого лука. Каша была густой и нежной и без труда проскользнула в горло. Впервые за полгода Чжоу Цзышу чувствовал вкус еды, и он был идеален. — …Ну как? — тихим, неуверенным голосом спросил Вэнь Кэсин. — Пересолил, — ответил Чжоу Цзышу, пожирая глазами кошмарно пустую ложку. Лицо Вэнь Кэсина засияло, озаряя послеобеденные тени вокруг, словно он был личной звездой Чжоу Цзышу. И вот теперь Чжоу Цзышу, стоя на усталых ногах рядом с макушкой сливы, отдирает несчастный плод и впивается в него зубами. Его моментально захлестывает кислой волной. Она до того мощная, что сводит челюсти и свербит за ушами, так что он невольно зажмуривается и скрипит зубами. Хорошо, что из этой гадости можно сделать вино. Иначе проку от этих деревьев не было бы совсем никакого. — Ну как? — спрашивает Вэнь Кэсин. Он держит ладони у рта, чтобы голос звучал громче, а в его глазах сияет улыбка. — Ужас, — во всю силу легких кричит Чжоу Цзышу, не в силах заставить себя перестать улыбаться в ответ. — Соберем все! Комментарии: [1] Амара́нт, или щири́ца (лат. Amaránthus) — широко распространенный род преимущественно однолетних травянистых растений с мелкими цветками, собранными в густые колосовидно-метельчатые соцветия. Такие виды, как Amaranthus caudatus, Amaranthus cruentus и другие, являются древнейшими зерновыми культурами и разводятся в некоторых странах как сельскохозяйственная культура. В ряде стран (особенно в Восточной Азии) Amaranthus tricolor культивируется как овощное растение. Молодые листья амаранта похожи на шпинат. Они используются как в свежем виде, так и для приготовления горячих блюд. В пищу используют также и высушенные листья. Пасту́шья су́мка, или Су́мочник (лат. Capsélla) — род травянистых растений из семейства Капустные (Brassicaceae). Трава пастушьей сумки широко применяется в народной и научной медицине, а также в кулинарии — ее употребляют в сыром виде, как салат, в смеси с другими весенними травами и даже как начинку для пирожков. В Китае пастушья сумка разводится как неприхотливое овощное растение на бедных бросовых землях. В связи с этим даже одно из названий растения на английском языке — Chinese cress (китайский кресс-салат). Марь бе́лая, или Марь обыкнове́нная (лат. Chenopódium álbum) — быстрорастущее однолетнее травянистое растение, вид рода Марь (Chenopodium) семейства Амарантовые (Amaranthaceae). Богатые крахмалом и очень питательные семена мари раньше использовали как крупу, однако при длительном употреблении в пищу они могут вызвать заболевание нервной системы и пищеварительных органов. Молодые листья и побеги этого растения съедобны как в сыром, так и вареном виде. В Северной Индии марь белая до сих пор широко возделывается как зерновая культура. [2] 毽子 jiànzi цзяньцзы — традиционная китайская народная игра, в которой игроки стремятся удерживать тяжеловесный волан в воздухе, используя ноги и другие части тела, кроме рук. Первая документированная версия игры цзяньцзы датируется V в. до н.э. Название Ти Цзяньцзы (tījiànzi 踢毽子) означает просто «пинай волан» (ти = пинок, цзяньцзы = волан). Считается, что игра произошла от цуцзю Cuju (подбородок: cùjú 蹴鞠), игры, похожей на футбол, которая использовалась в качестве военной подготовки. Многие известные генералы в истории Китая использовали эту игру, чтобы расслабиться и тренировать свои войска. В течение следующей 1000 лет эта игра с воланом распространилась по всей Азии, приобретая по пути различные названия. Таким образом, история игры насчитывает две тысячи лет. Узнать больше: https://www.facebook.com/mastershaolin.ru/posts/1250891611718742/ или в английской википедии: https://en.wikipedia.org/wiki/Jianzi [3] Tremella fuciformis (лат.) — съедобный гриб из рода Тремелла (Tremella). В Китае гриб называют серебряное ухо (银耳 — yín ěr), снежное ухо (雪耳 — xuě ěr). В Японии Tremella fuciformis называется белое древесное ухо (シロキクラゲ — сиро кикурагэ). Также известна как дрожалка белая — съедобный вид грибов семейства Дрожалковые, рода Дрожалка. Тремелла очень популярна и часто используется для приготовления блюд китайской кухни. Нередко она является основой для сладких кулинарных шедевров. Сама по себе тремелла безвкусна, лишь очень аппетитно хрустит, но, благодаря особой желатиноподобной структуре, хорошо впитывает в себя различные жидкости. Со временем тремелла стала применяться для приготовления сиропов, напитков, мороженого, супов и других блюд. Сейчас гриб считается превосходной закуской. В России часто употребляется как «корейский салат». Подробнее о грибочке: https://zen.yandex.ru/media/knigarasteniy/snejnyi-grib-iz-chego-on-sostoit-5e1740d211691d00ae96fcd9 [4] 糖水, tángshuǐ таншуй — сладкий отвар / суп. Часто готовится из таких ингредиентов как папайя, груша, белый древесный гриб, семена лотоса, ягоды годжи и лонганы. Нередко добавляют фаллопиевы трубы лягушек (雪蛤, xuěhá) (в лечебных целях). Результат — киселеобразный, слегка сладкий отвар с легким цветочно-фруктовым вкусом. [5] Маш, или бобы́ мунг, или люй-дау, фасоль азиатская, фасоль золотистая (лат. Vigna radiata) — однолетнее травянистое растение; вид рода Вигна семейства Бобовые; зернобобовая культура происхождением из Индии. Маш активно используется в китайской кухне, в которой носит название люй доу lǜ dòu (绿豆, дословно: зелёный боб). Обычно маш едят целиком, лущеным или пророщенным. Крахмал из маша используется для желирования и производства специального вида китайской лапши — «фэньсы», или «фунчозы». [6] Прим. авт.: Чжоу Иго можно написать как 粥一锅, где 粥 zhōu переводится как жидкая каша; (крупяной) отвар. На китайском звучит похоже на фамилию Чжоу Цзышу. [7] 白 bái бай на китайском означает «белый». В общем, прозвище, которое дал котику Чэнлин, можно перевести как Белячок или Беляшик (в смысле цвета, а не пирога). [8] 春联 chūnlián чуньлянь — парные полосы красной бумаги с новогодними пожеланиями. Их вывешивают по обе стороны дверей, причем первая половина фразы находится справа от двери, а вторая — слева, поскольку в древности слова писались столбиком сверху вниз и справа налево. Зачастую между парными вертикальными надписями вывешивается горизонтальная надпись хэнпи (横批, héngpī). Она состоит из четырех иероглифов и чаще всего представляет собой чэнъюй (成语, chéngyǔ) — идиому, которая по смыслу суммирует то, что написано в вертикальных надписях. Подробнее о чуньлянь: https://lishigushi.livejournal.com/5783.html, https://xn----ftbdrtjacajbf4ac6j.xn--p1ai/pozdravitelnye-novogodnie-parnye-nadpisi-chunlyan [9] Прим. авт.: Чуньлянь, которую Чжоу Цзышу пишет к Новому году, — это 红梅含苞傲冬雪, 绿柳吐絮迎新春：欢度春节. Я очень старалась перевести. Надеюсь, вышло не слишком коряво! Прим. пер.: И я тоже старалась, как могла! Простите, если получилось не очень! [10] Хули-цзин — 狐狸精 в китайской мифологии лиса-оборотень. Древние письменные свидетельства сообщают о девятихвостых лисах, о лисах белого цвета или о девятихвостых белых лисах, обладающих волшебными свойствами. Более подробные сведения о лисе дают письменные памятники позднего времени, в которых разнообразными волшебными умениями наделяется уже простая, заурядная лиса. Приняв облик прекрасной девушки, лиса является к мужчине, очаровывает его своей неземной красотой, талантами, доступностью и вступает с ним в интимную связь. Именно супружеские отношения с живым человеком составляют конечную цель лисы, поскольку в процессе сексуальных сношений она получает от мужчины его жизненную энергию (ци), необходимую ей для совершенствования своих волшебных возможностей. Лиса стремилась обольстить юношу, светлое начало ян в котором гораздо сильнее. Последствия такого рода отношений для человека вполне определенны: светлое начало в его организме насильственным образом убывает, жизненная энергия ослабляется, человек худеет (часто до состояния «кожа и кости»), начинает хворать и в конечном счете умирает от истощения. Лиса же, увеличив свою силу, достигает долголетия и выходит в последнюю, «высшую» категорию — становится Небесной лисой, лисой-бессмертной, уходит от суетных страстей бренного мира и уже не растрачивает себя на отношения с мужчинами, а становится скорее лисой-праведницей. [11] Цзао-ван («князь очага»), Цзао-шэнь («бог очага»), Цзао-цзюнь («повелитель очага»), Цзао-пуса («бодхисатва очага»), Дунчу сы-мин чжу («повелитель судеб восточного (угла) кухни») — в китайской мифологии популярное божество домашнего очага. Согласно поздним преданиям, Цзао-ван следит за всем, что происходит в доме и в конце года — 23-го или 24-го числа 12-го месяца по лунному календарю — отправляется к Юй-ди («нефритовому государю»), которому докладывает обо всех делах, происшедших в своем доме. Считалось, что Цзао-ван возвращается обратно 1-го числа Нового года. Судя по анонимному сочинению VII-IX вв. «Нянься суйши цзи» («Записки о временах года в столице»), обычай задабривания Цзао-вана уже существовал в то время. Тогда окропляли очаг вином, что называлось «опьянять повелителя жизни». Это упоминание о Повелителе жизни (Сы-мин) свидетельствует о весьма ранней контаминации архаического образа Сы-мина и Цзао-вана, со временем приведшей к полному слиянию обеих фигур и передаче функций бога судьбы Сы-мина Цзао-вану, который становится в период позднего средневековья уже фактическим хранителем семейного благополучия. [12] Прим. авт.: Когда Вэнь Кэсин называет Е Байи Е Байчи, он использует омофоны 白痴 «идиот, кретин» и 白吃 «есть даром, дармоедничать; дармоед, нахлебник». [13] Hequ, порода лошадей, появившаяся на северо-западе Тибетского нагорья. Прежнее название Наньфань (Nanfan). В основном распространена в провинциях Ганьсу и Цинхай, а также степных зонах, граничащих с провинцией Сычуань. Могут использоваться и как верховые, и как легкие упряжные лошади. Отличаются небольшим ростом, хорошо адаптированы к жизни в условиях высокогорья. Трудоспособны, холодостойки, могут быстро бегать.