Потерянный рай

В Северной столице в этом мае, что на удивление, было отвратительно жарко и душно. Впервые за многие годы город переживал не привычный сезон ливней, а сезон затянувшегося солнца, обычно появляющегося каждый год лишь на несколько дней в апреле, чтобы на свежих клумбах взросла мягкая и пока еще нежная, чуть зеленая трава, а деревья наполнились силой, чтобы их крупные листья не мог сорвать ни один привычный ураган. Но в этом году сама природа решила насмеяться над горожанами, в чью обыденную жизнь явно не входило желание искать легкую одежду в начале последнего месяца весны. И если на длинных брусчатых улицах, до которых доходил свежий ветер каналов и обрамленных в гранит рек, было еще возможно почувствовать подступающий летний воздух, то в детском доме на окраине улицы набережной реки Фонтанки, что растянула свои воды на долгие километры вперед, явно претендуя посоревноваться в продолжительности с Садовой, место на продохнуть старались занимать еще с утра. Вообще, в старом и обшарпанном годами здании никогда не водилось много ребят, что, конечно, изначально не планировалось дет.домом как и любым другим государственным учреждением, но время вносит свои коррективы, по итогу которых в отдаленную забытую постройку ленинских времен отправляли самых последних ребят, не попавших в список более отремонтированных и, как любили выражаться некоторые работники, более государственных заведений. Хотя иные считали, что принадлежность к государству наоборот высчитывалась в количестве протекающих труб и недостающих кроватей. Здесь уже с конца апреля старались игнорировать еще греющие чугунные батареи, которые растянули свои лапы на территории всех комнат и залов, и честно пытались не так часто открывать дышащие на ладан деревяные окна с потрескавшейся белой краской. По-хорошему, ее бы снять надо было еще в начале нового учебного года, а то осыпающиеся меловые комья на черных штанах раздражали всех и всюду, но у детского дома снова не было денег, а совхоза не было вообще. -Бля, Серый, сгоняй за водичкой, будь другом, - у темноволосого Волкова на нагревающем солнце футбольном поле, где и происходил урок физкультуры, уже, по его словам, происходил третий солнечный удар, и что тот стоял только потому, видите ли, что он капитан команды. -Ты просишь уже о пятой бутылке, Олег, - у сидящего на скамейке из-за, как казалось всем остальным ребятам вечного, освобождения Сережи начинал дергаться левый глаз.-Меня вахтерша скоро сырой тряпкой выгонять начнет, а то она как пол домывает, я за твоей водой прихожу. -Ну вот что ты начинаешь, -Волков, кажется, от услышанного отказа принесли воды собрался ловить уже четвертый солнечный удар, -я так редко прошу тебя о чем-то. Даже вчерашнее сочинение постарался сам написать, чтобы не напрягать тебя, а ты воды жалеешь. Разумовский про себя тихо посмеялся. Правда, вчера Олег как истинный джентльмен не решился просить лучшего друга о написании замечательно сочинения, как тот умел, а сам стоически вынес испытание и принес Сереже на проверку орфографических ошибок сухой, но самостоятельный текст, который больше напоминал краткое содержание с выводом в конце. Кстати об ошибках, их рыжеволосый тоже нашел немного. То ли Олег решил устроить подарок в честь первого мая, убрав из привычного "Мир, Труд, Май" Сережин остервенелый труд, то ли правда решил заняться учебой. -Сереж, серьезно, двигай быстрее своими ногами, а то здесь все сейчас свалятся, -запыхавшийся из-за долгого бега по зеленому полю Гром еле сдержался, чтобы не уйти с урока прямо в тишину и прохладу раздевалки, к сожалению, закрывающейся во время занятия на ключ. Впрочем, Игоря это не так волновало, но какое-то дикое желание сорваться, а потом получить нагоняй не только от физрука, но и от директора все же успокаивало. Разумовский лишь повел плечами, обтянутыми в хоть и белую, но водолазку. Неизвестно как его до сих пор не настигло желание не то, чтобы снять эту и так прилипающую ткань, но хотя бы немного стянуть с горла воротник. Кажется, смотрящим на это темноволосым футболистам, познавшим мир без футболок на голом торсе, становилось жарче в геометрической прогрессии только от вида своего старого друга, мерзнущего от любого дуновения с Финского залива. -Последняя бутылка, помяните мое слово, - Сережа лишь вздохнул, когда два парня напротив наоборот выдохнули. -Сергей, Вы лучший гей из всех, кого я знаю, - Гром, облокотившись о перила перед скамейками, послал воздушный поцелуй. Это не первый раз, когда он искрометно подметил возможность совместить имя Разумовского и его ориентацию, но останавливаться он явно не собирался. В его мыслях эта шутка была коронной и отказываться от нее ему казалось кощунством. Впрочем, никто на это уже и не обращал внимания. После долгих самобичеваний и непринятия себя Сережа осмелился рассказать об этом лишь в пятнадцать, и то, только самым близким двум людям. Конечно, он знал, что Гром и Олег никогда бы от него не отказались, но видеть разочарование в глазах ребят он бы тоже не смог. Благо, все прошло куда лучше, и вот уже выросший Разумовский слушал Громовы шутки уже два года подряд, не уставая ухмыляться на них. Конечно, знать Игорю о том, что парень это делал исключительно из вежливости, не обязательно. -Ты только меня и знаешь, не глупи, Игорь, -Сережа встал со скамейки и повернулся к Олегу, -тебе, как самому просящему, доверяю свой блокнот. И вот даже не ной, что на поле надо, прошлые разы здесь сидел Гром. -И мы пропустили гол! - вскрикнул Олег, но на место парня сел. Все вокруг прекрасно знали, что если Сережа оставляет свои вещи, тем более блокнот, рядом будет сидеть либо Игорь, либо Олег. По-другому не бывало ни разу после их знакомства. В том, что эти трое сдружатся, почему-то были уверены не то чтобы все, но добрая половина их скромного общежития для несовершеннолетних. Когда еще пятилетний Разумовский жил в комнате с тремя другими ребятами, но не шел с ними на контакт, а лишь читал на своей кровати поношенную книжку, воспитатели знали, кого нужно спихнуть со взрослых плеч Сереже. Таким образом, в возрасте шести лет вместо одно из парней на соседнюю кровать к нему переехал Волков. Сам Сережа время это запомнил плохо, но что-то все равно иногда всплывало. Обычно, конечно, плохое. Разумовский был всегда уверен в том, что родители его не бросали, как говорили про своих предков его сожители. Он помнил рыжие и теплые волосы своей матери, грубую, но большую руку своего отца. Помнил праздничный торт со сливками и щемящее чувство радости, когда хотелось визжать и плакать. Он, в конце концов, помнил, что был не один. Наоборот, когда его привели в душный и пыльный кабинет, Сережа впервые почувствовал страх. Все вокруг говорили, что теперь он дома, но дом был им оставлен там. Там, где отец косил мамину траву, а потом трепал проснувшегося Сережу по щеке, где от него самого запах травы не сходил часами, а солнце всегда светило, будто он никогда и не знал, что родился в гордом городе Петербурге. То, что город оказался серым, стало Сереже чуть не ножом в спину, слово весь воздух забрали и отдали дышать пылью. Никогда Разумовский не видел столько дождей, столько грустного и червивого, а когда началась осень он перестал их считать вообще. Впервые в жизни он не знал, чего он хочет, словно вся жизнь осталась за каменным мостом, где величаво стояли два сфинкса. Дождь все шел, а желтые стены смеялись своими каплями ему в лицо. Он не был один, он им стал. Один считал капли, один обступал лужи, один заклеивал окна, что всегда продувало северными ветрами столицы. Детский дом настиг его быстро, но все же мучительно, в принципе, как и многих детей. Но спустя время даже Сережа смирился и жил, чтобы жить, чтобы есть отсчитанную ему кашу в государственном заведении, где всем на него плевать, ведь фамилии в дневнике питания писались карандашом, а его и стереть можно. А потом, как- то слишком неожиданно появился Олег со своей душащей заботой, и Сережа напрочь потерялся. Как же, теперь его заставляли есть, гулять и, вообще, просто жить, не будучи лишним. Какой от этого Волкову прок Сережа так и не понял. Однажды, конечно, спросил, но больше обиделся: -Вот чего ты за мной таскаешься, чего я тебе вообще сдался? Людей что ли мало... -Я никогда тебе не рассказывал, но когда я жил еще там, - Разумовский как сейчас помнит, что Олег кивнул головой в сторону Кронштадта. Они зареклись не говорить об их старой жизни до этих облезлых стен и скомканных матрасов. Они вообще никогда домом-то это не называли, только "там", - у меня была такая красивая большая собака. Мы его с улицы подобрали и выходили, а он меня, почему-то, так полюбил, что я для него ничего не жалел. Даже спал он со мной, хотя батя ругался, мол, грязные лапы и все дела... Так когда меня забрали, этого пса отпрвили в приют, как мне сказали, а потом вообще усыпили. Сказали, что с такими взрослыми мороки много, да и вообще ей подыхать было скоро. Я тогда ревел, не поверишь, всю ночь. Она ведь, Серый, у меня была. Везде с ней, к ней одной, к такой брошенной на улице кем-то...Мне, может, просто нужно теперь о ком-то заботиться..? -Ты меня с псиной сравнил сейчас, да? -Сережа нагнулся к нему через кровати, оскорбленно выплюнул слова в лицо. Волков ошарашенно взглянул на того и оглянулся. Нет, все спят, как и должны поздней ночью. -Дурак ты, Серый, - отвернулся к стене и больше не поворачивался. -Эй, Олег, ты чего? Обиделся? Да на что? - Сережа, искренне не понимая причину, минут десять болтал с тишиной, а потом уснул. Они не разговаривали еще три дня друг с другом. Сейчас, победно идя по коридору за водой, не получив тряпкой по ногам от вахтерши, Сережа многое начинал понимать. Они с Олегом, вообще-то, обещали друг другу вечно быть рядом, а это может быть только если ты понимаешь своего товарища не с полуслова, а с полувзгляда. Даже по истечению девяти лет Сережа познавал Олега, тот Сережу, и вроде бы все прекрасно, если бы не экзамены. В этом году им выпускаться, и если Сережа даже свои панические атаки пытался направлять в учебное русло, то Олег максимально забил хер на учебу, отпаивая того же Разумовского ромашкой, причитая, что пора бы и к психологу. Сережа усмехается. Как же хорошо знает его этот хуев Волков. Нет, чтоб как Гром, просто дружить. Тот все в сердце лезет, хотя знать тому это не обязательно. Разумовский не очень привередливый, он и со скамьи на Олега без футболки посмотрит. Да, с Громом реально проще. Им пришлось знакомиться в медпункте, когда они подрались за последний чайный пакетик, потому что пить цикорий не хотел никто. Да и вообще с ним всегда просто, потому что никто душу лечить не пытается. Их гимном давно стало "Если погибать, то с шутками". Так, в принципе и тащили все девять лет жизни. Исключительно на юморе и сострадании к кошкам. Набирая бутылку, Сережа посмотрел на часы-еще пять минут урока и можно к себе, в свои не менее душные комнаты. Даже поторопиться ради этого не жалко.Вновь обгоняя сырую тряпку, моющую пол, он направился к месту обитания двух умрающих от жары ослов. -Забирайте свою воду, - он хоть и поторопился, все равно пришел под конец, а значит, уже в раздевалку. -Мы из-за твоих заебов с блокнотом проиграли,-промычал недовольно Волков, но воду взял, -будешь должен. -Я должен? Да ради кого я за этой водой гонялся? Неблагодарный ты! И блокнот, блять, отдай, - чуть ли не прошипел Разумовский и выдвинул вперед руку, в которую тут же лег блокнот, -хули я вообще с тобой нянчусь. -Оставить это все нахуй! - у Грома, как обычно, голос громкий, мысли светлые, -сегодня все собираемся у меня. Тетка гитару подарила, а ты, Серый, правда проебался, так что сегодня поешь мне "Ласковый май"! -В следующий раз будете свои сопли глотать, а не воду,- Сережа закатил глаза,- но на вечер согласен. -Я тоже, вечером будем, - счастливо сказал Волков, - обожаю музыку. -Ну вот и ладушки, а то развели здесь опять черти что, будто поссориться больше не с кем. Если, Серый, так хочешь понудеть, могу предложить шахматный клуб после третьего урока, - Игорь резко вылетел из раздевалки, желая остаться последним в этом диалоге. -Да кто еще здесь, блять, нудит? -Сереже остро захотелось пробежаться за Громом впервые за несколько лет его постоянных освобождений, - нудите здесь только вы, верблюды уродливые. Вообще, если говорить о Громе, он всегда старался быть на веселе, и нет, разговор не только об алкоголе, но и этим тот тоже не грешил. Просто впервые попав в детский дом, он абсолютно не мог смириться с тем, что больше ничего не будет как прежде. Выросший в семье милицейского и доброй воспитательницы, Игорь знал только теплоту взаимоотношений, честность и верность семьи. Родители дали ему огромное чувство отваги и тягу к справедливости, взрастив в маленьком Громе мечты пойти по стопам отца. Самого него Игорь помнил смутно, но явно в памяти остался момент, когда во время обеда матерый служитель закона позволял себе шутить и смеяться, как сейчас Игорь помнит, бархатным и ласковым смехом. А попав сюда, мальчик понял, что не всегда так, как у него. Не всегда отец и мать любят друг друга, не всегда отец - это опора семьи, не всегда от мамы веет теплом. В конце концов, Игорь понял, что не всех родителей в подворотне несправедливо поджидают бандиты, чтобы поквитаться за пойманного товарища. Оказалось, что детей с их разными судьбами больше, чем представлялось, а большинство так обиженно на мир, что Гром полностью потерялся. Как же так, никто не разделял с ним принципы, о том, что воровать нехорошо, ругаться могут только люди, не умеющие разговаривать друг с другом спокойно, а драться- последнее дело в жизни. Единственное, что осталось от Игоря- отцовские шутки, которые он понес в мир. И, вроде бы, для него сгодился. Другие мальчишки его нехотя, но признали, благодаря чему жить стало паршивее, но в разы спокойнее. Возможно, смех не был эмоциональной защитой его отца, но для Игоря он точно стал таковым. Маленький и одинокий, искренне верующий в правду, он сам погряз в самообмане из анекдотов и выкрутасов. Но не навсегда Гром таким остался. В один вечерний перекус он и его “друзья” решили забрать больше чая и булочек с маком, чем положено, за чем, соответственно, и послали Грома. Проходя по рядам пока еще пустых столов, он воровато оглядывался и прятал по карманам чай, сахар и остальное. -Эй, вообще-то это мой чай, -сзади него появился рыжеволосый мальчишка со вздернутым носом, -и булка тоже моя, отдай! Игорь посмотрел на друзей, которые звали его к себе, жестом указывая бежать, но сам он не смог сдвинуться с места от испуга. От только понял, что он сделал. -Я, блин, говорю отдай! - мальчишка сзади толкнул его, и Гром от неожиданности свалился на пол, разбрасывая по полу все забранное. Он снова оглянулся на ребят, но их уже не было. К его лицу потянулась тонкая рука и легко отвесила щелбан, -вот, будешь знать, что нельзя здесь делать. При всем своем спокойствии Игорь ни за что бы не смог оставить этот жест не отвеченным ,-что я делаю? Да что будешь делать ты с разбитым носом?, - Гром, легко вкачив, отвесил рыжеволосому звонкую пощечину. Тот лишь громко крикнув, налетел на него с кулаками, но Игорь, уже поняв, что парнишка хлипкий и слабый, остановил его толчком в бок. Хотя, видно сделал это слишком поздно, мелкий паршивец успел поцарапать его ногтями по щеке. -Да что здесь происходит? Разумовский, опять твои выкрутасы, сколько можно травить мою душу! Гром, и ты туда же, ни на одного нельзя положиться здесь, каждый за врага народа сойдет! Живо в медпункт!- старая воспитательница быстро остановила драку, что, конечно, успокоило Игоря, он бы за царапины расшиб мелкому мозги, если б не она. Их грубо за руки дотащили до кабинета, пропитанного запахом йода и бинтов, и посадили напротив друг друга. -Ждите здесь, неблагодарные,- махнув на последок, женщина вышла из медпункта, где воцарилась тишина. -Ну вот ты же сам понимаешь, что неправ,- донесся до Игоря тихий голос. Он поднял голову и увидел плачущего парнишку,- это же правда было мое, ведь ничего у тебя не крал! -Я знаю,-на свое же удивление ответил Гром, - но пацаны попросили меня собрать все, что можно, а у меня никого кроме них здесь нет, я не смог отказаться...Прости за чай..и за вот это,-Игорь описал в воздухе круг, в который он поместил мальчонку,- сильно больно? -Терпимо,-уже более спокойно ответил тот,- но неужели сам не понимаешь, с кем дружишь? Неужели тебе не гадко- вот так? У Грома защемило сердце-он ведь так хотел пойти по стопам отца, защищать закон, а сам-то? Кем стал здесь? Он правда думал, что отец гордился бы им за такое? -Понимаю, блин, но с кем тогда? Я не хочу снова оставаться один,- возможно, царапина зашла не только на щеку, но и на глаз, иначе почему перед ними все мутное. -Можешь со мной,- пожимает плечами парнишка,- только у меня еще друг есть, Олег зовут. Но он правда хороший! -Правда можно?- недоверчиво спросил Гром,- я тогда Игорь, что ли.. -Сережа,- к нему снова потянулась тонкая рука, - будем знакомы. В принципе, с тех пор их знакомство, а затем и дружба только крепли, благодаря чему Игорь мог уже одной фразой останавливать начинающиеся конфликты Волкова и Разумовского. К сожалению, только при нем самом. -Ну и что это вообще было, Серый?-среднестатистический Волков среднестатистически правильно понимает даже молчащего Сережу. -Действительно, что же было, Олег?-Разумовский, взмахнув отросшими волосами, мягко ретировался из раздевалки. Ему даже оборачиваться не надо было, чтобы знать, что Волков, уже завязав свои шнурки, пошел за ним. -Правда? Серый, мы проиграли из-за того, что я сидел на скамейке, охраняя блокнот с бабочками, как истукан? Неужели ты не мог пойти мне на встречу? Они шли по длинному парку, обрамленному высокими березами, благодаря которым можно было не столь сильно щуриться. Полуденная жара только начинала спадать, но солнце даже не думало уходить из зенита, так что многие освободившиеся школьники уже бежали занимать место в душе, истекая седьмыми потами. И пока все, толкаясь, старались быстрее достичь воды и мочалки, сзади всех шли совсем не ощущающий жары Разумовский и смирившийся на последнее место в ванную комнату Волков. -Хорошо, я тебя понял. Можешь больше ничего не охранять. Я тебя вообще больше ни о чем не попрошу, раз ты считаешь, что я всего лишь не иду на уступки, гоняясь с твоей ебучей бутылкой туда-сюда. Олег вздохнул, видимо слишком громко, потому что даже некоторые бежащие ребята оглянулись на него,- да не в блокноте дело, Сереж! Точнее, не только в нем. Ты слишком сткрытный стал в последнее время, понимаешь? Нахуй мне твои записки, если ты сам не можешь мне их доверить, а только стеречь, будто я собака? Олег Волков был рожден близ морского города Кронштадта и никогда, впрочем, об этом не жалел. Единственный из их тройки понимающий почему дети бывают жестоки и, что если у тебя синяки, фингалы и царапины, их спокойно залечит морская вода. Он свято старался думать о своем доме только хорошее. Что значит, конечно, совершенно ничего. Олег наоборот любил слушать короткие рассказы о семье, где друг друга любят, о праздниках и упакованных подарках. В общем о том, чего у него не было. В городе фортов исторически жили лишь моряки да пьяницы, а когда это еще и совмещалось, жизнь превращалась в одну сплошную корабельную качку. Может, именно поэтому в его память и запала его собака- быстрая, но уже старая овчарка. Самая простая псина, как говорила мать, единственная Олега правда любила, а он любил всей душой в ответ. Возможно, открытая и глубокая, как морские проливы, душа действительно всегда искала пристань, где бы его любили. Как он позже начнет считать, такая правда появилась. Рыжеволосая и до безумия одинокая, он нашел ее и забрал себе. И до последних дней и правда даже лишней ссоры не возникало, когда Волков начал что-то подозревать. Его Сережа стал молчалив и до безумия скрытен, хотя Волков точно помнил, что ничего ужасного он не творил, чтобы заслужить такое отношение. Хотя некоторые сомнения у Волкова были, но он старался часто об этом не думать. Он любил Сережу, возможно, он сам пока не понял, не только как друга. Просто однажды играв в бутылочку с параллельным классом, ему выпал Сережа, и Олег не мог успокоиться уже третий месяц. Конечно, тогда они смотрели друг на друга в шоке, размышляя возможна ли дружба после смачного засоса в губы, пока Гром не стал ржать как последняя сволочь, припоминая сквозь слезы правила, по которым они целуются с людьми исключительно другого пола. Возможно, именно с тех пор Волков задумался о существовании ада, в котором он будет вариться за такие похабные мысли, но продолжительные взгляды с Сережи убрать, увы, не мог. Олег всегда знал, что Разумовский красивый, с этим не спорил никто, но что-то отцовское Олегу явно не давало признать это до конца. Он ведь буквально вырос с Сережей, с его рыжими волосами и голубыми глазами, он ведь успокаивал его и клал спать. Грубо сказать, что он вырастил эту красоту, но она с ним настолько прижилась, что воспринимать ее таким образом, каким стал Олег, стало для темноволосого кощунством. И теперь, Сережа все это заметил, срастил дважды два, охуел, а теперь медленно, но верно от Волково отдалялся. Впрочем, это лишь домыслы Олега, на которые тот стался не сильно отвлекаться. -Ты не собака, Олег, не глупи,-Разумовский выдохнул и резко остановился,- просто есть вещи, которые я пока не могу тебе рассказать..да и вообще, скоро экзамены и дохуя учебы, я вообще, кажется, не вывожу, прости. Олег перестал дышать тяжело. Фух, господи, он не извращенец в глазах лучшего друга, что несомненно радовало. Но что за вещи, которые Олег пока не готов знать? Об этом он точно подумает позже. -Серый, я просто хочу, чтобы между нами навсегда осталась та дружба, которой мы оба так дорожим. Если я где-то проебываюсь, ты говори,-”нет, Олег, это ты говори, какого хуя ты уточнил про дружбу, еблан” думает Волков и надеется, что краснее обычного запыхавшегося с физ-ры парня не стал. -Понял-принял, Олежа. Но пока ты проебался только в том, что еще не сходил в душ, на этом все. Старое здание их корпуса находилось немного дальше главного здания детского дома, где жили ребята. Связано ли это с тем, что старших ребят и так старались игнорировать из-за того, что им скоро выпускаться, никто не знал, но на руку играло. Сюда всего лишь раз за ночь заходил охранник, а сама вахтерша быстро засыпала, так что сидеть по ночам в чужих комнатах старались все, у кого остался всего месяц школьной беззаботной жизни. Вообще очень многое здесь переживало не свои лучшие временя, не говоря уже о детях, которые здесь жили. Уже на входе в здание легко можно было заметить как минимум две таблички с надписью “Не входить”, обозначавших аварийное состояние некоторых комнат. Благо они находились на отшибе и раньше использовались как склады для продовольствия, которые сейчас пустовали. Изначально тут была своя кухня и даже столовая была своей, но благородные воспитатели решили, что гимны важнее приема пищи, заменив просторную столовую актовым залом, где сейчас шла полным ходом подготовка к девятому мая. Если пройти дальше широкого коридора, справа которого находилась вахта, можно было пройти на лестницу, ведущую вверх, к комнатам, где большинство подростков проводили свои последние дни как учащиеся. На первый этаж вообще спускались редко, если не нужно было выходить из корпуса, потому что там ничего особенно не находилось. Обшарпанный коридор с зелеными больничными стенами ярко напоминал о том, что домом это не назовешь, а постеленный красный ковер с боковыми узорами разбавлял ситуацию едва ли. Впереди по коридору стояла та самая актовая столовая, в которую лично Волков заходил только по ошибке, но где сам Разумовский бывал чуть ли не каждый праздник, играя пай мальчика с острым желанием заботиться о Родине. Напротив библиотека, в которой осталось чуть больше двух книг Толстого “Война и Мир”, в которую всех наказанных сгоняли писать корпусные правила в столбик. Вот где-где, а тут Волков и Гром проживали свои лучшие годы. Но как бы тепло не было от воспоминаний в этих стенах, сами они уже давно пожелтели и отдавали холодом, особенно, когда протекали во время сезонных дождей, оставляя влажные подтеки на меловой штукатурке. Со вторым этажом беда была такая же, но припудренная желанием ребят создать хоть какой-то уют. Везде висели плакаты и карикатуры, в свете желтых дешевых ламп кидающие длинные тени, гирлянды и надписи цветными маркерами. За все это они стояли горой, и еще ни одна уборщица не смогла самолично даже сдуть накопившуюся пыль. В принципе, никто и не пытался. Каждый здесь понимал, что уже взрослым, но пока еще детям без любви нужно хоть чем-то заполнять пустые стены, и речь сейчас совсем не о корпусе. Жили здесь потому, что жить просто надо и ради уважения иметь хоть какие-то интересы, в счет которых не входило увлечение клеить жвачки на обратные стороны чугунных батарей. Так что комната Грома была вполне себе кричащей о наличии владельцев здесь музыкального хобби. Везде стояли не только гитары и дикое подобие барабанов, но и попытки создать сцены из выброшенных коробок и пластика. В целом, все равно удобно, если не привередничать. Никто и не пытался. -Опа, здорова, братцы!- Гром встречал подходящих из своей комнаты Волкова и Разумовского уже на пороге,- как раз вовремя, Дима только закончил свою домашку. -Вообще-то нет, но кто меня здесь спрашивает, -закатив глаза, выглянул Дубин, -я всего лишь рыба в аквариуме планов на вечер Игоря Грома. Входящий Разумовский усмехнулся, -вообще-то я спрошу! Меня тоже некоторые от информатики оторвали.- он в шутку толкнул Олега в бок и сел на пол. Кровати в комнате были расставлены по углам, благодаря чему в середине легко создавалось пустое место. -Ты от своих кодов и так никуда не отходишь, дай мозгам отдохнуть, гений,-Волков присел рядом,- где, кстати, Кирилл? В комнате Грома жило всего четыре человека. И если Гречкин, Дубин и Гром были сегодня здесь, то Титов благополучно уехал к своей старшей сестре, живущей на Невском. Все не договариваясь согласились, что это к лучшему-в прошлый раз этот еблан притащил леопардовую шубу с помойки, благодаря чему в комнате еще три дня пахло средством от тараканов. -Сейчас придет, куда он денется,- пропел Игорь. Он был, как и всегда, в хорошем настроении,- ему надо сегодня отдежурить на ужине. Их сформировавшаяся компания была, по мнению Грома, безумно уютной, именно такой, с которой хотелось встретить лето и выйти в жизнь. -Так может, без него пока?,- растянувшийся на своей кровати Дубин мыслил вслух,- или я могу доделать право? -Пошел нахуй со своим правом, -Гром ударил Диму по ляжкам с громким звуком, из-за чего тот вскрикнул от неожиданности,- все в этой комнате должно быть пропитано музыкой, а не уголовщиной! Впрочем, Гром перечить не стал, а просто отошел к себе и достал из под кровати черный чехол. Эти двое уже, казалось, даже перестали воспринимать друг друга сереьзно. Только прибывший Дубин, напоминающим всем своим видом Валю из Универа, сначала, конечно, инфантильному Грому не понравился, но после того как тот начал помогать ему с историей и обществом, втянулся, на удивление всех, сам. Теперь, по истечению пяти лет, они научились делить время для музыкальных вечеров Грома и исторических экскурсов Димы, поэтому никто в обиде друг на друга не был. Наоборот, недавно Дубин даже попросил у Волкова плакат с Би-2, который у самого Олега на стену не поместился. Гром на это так растрогался, что целый вечер смотрел с его соседом документалки про персидских царей. -Итак, первым на сцену сегодня выходит знаменитый в своих районах певец,- Игорь достал гитару, поставив рядом с собой небольшую табуретку,-пожалуйста, Сергей Разумовский! Рыжеволосому только и осталось, что встать и потянуться,- пожуй листа, блять, почему я-то? Волков только одобрительно кивнул,- надо Серый, за каждый пропущенный гол- песня в твоем исполнении. Разумовский недовольно залез на табуретку. -То, что я стою здесь, не делает меня согласным со всем этим,- Сережа дернул головой вверх, чтоб убрать челку,- я просто люблю восхищение своими талантами. -Ты поешь так словно читаешь ноты в обратном порядке, душа моя,- в дверном проеме появилась голова улыбающегося Гречкина,- даже я намывал сегодня тарелки музыкальнее. Кирилл Гречкин из всей компании был главным старожилом, а соответственно и самым уважаемым. Про себя он рассказывал с явной неохотой, потому что кроме старых зеленых стен не помнил ничего. Обычно он только слушал, но и это давалось ему с большим трудом, он, выросший самым что ни есть хулиганом, не любил знать, что его судьба могла бы сложиться иначе, если бы его мать не родила в пятнадцать. Но даже такого здесь его любили, и, что особенно грело душу, принимали. Когда в одной из драк ему выбили несколько зубов, Сережа и Дима лично агитировали других, чтобы накопить Кириллу на хотя бы золотые. Вышло это, конечно, не быстро, но теперь Кирилл ходил со всеми зубами и с гордой кликухой “Мажор”. После школы он уже представлял себя продавцом в каком-нибудь магазине, но и это его прельщало. Впрочем, его просто было сложно разочаровать. -Да пошел ты, -промямлил Разумовский, но с табуретки не слез,- я сейчас так спою, забудешь кто такая Пугачева! -Так, без Пугачевых мне,- Гром резко перестал настраивать гитару,- только белые розы в этой комнате, блять. Он крутил гитару в руках и обцеловывал ее струны уже двадцать минут. Разумовский все еще стоял на табуретке. -Я либо пою сейчас, либо сваливаю нахуй!- Сережа начинал нервничать завидной скоростью,-что там с твоей гитарой? -Секунду!,-Игорь еще раз поцеловал гриф гитары,- можем начинать. Первые ноты полились из гитары неохотно, но мелодию узнали сразу абсолютно все. Гром, как главный любитель “Ласкогого мая”, долго учил именно эту песню и пытался каждый раз играть ее идеально. Пока получалось не очень, но зато так уютно, что все сразу притихли. -Немного теплее за стеклом, но в злые морозы Вхожу в эти двери, словно в сад июльских цветов, - Сережин голос разрезал тишину, и все посмотрели вверх. Туда, где гений Разумовский тянул шею и свои связки, чтобы перепеть гитару. Я их так хочу согреть теплом, но белые розы У всех на глазах я целовать и гладить готов, - они уже не первый раз слушали эту песню, когда собирались вот так, здесь. Она была уже вроде открывающей, и каждый вокруг начинал переглядываться- сколько всего было сделано под эти розы. Чего только самостоятельно нарисованный плакат Цоя на стене стоит. Я их так хочу согреть теплом, но белые розы У всех на глазах я целовать и гладить готов,- Разумовский повторил строчку и впервые посмотрел вниз. Там на него в ответ глядел и улыбался Волков, и, почему-то, вдруг начала кружиться голова. Такой родной, но такой далекий, словно он не на табуретке стоит, а в космос полететь собирался. И ведь самое обидное, что не расскажешь, почему он такой молчаливый, почему ему нельзя открывать сережин блокнот. В секунду догадался бы, ушел бы еще, а что ему одному тут делать? Без Олега даже эта комната почему-то меньше стала бы, нет, вся жизнь разом. Не грусти, Серый, найдешь другие розы, которые у всех на глазах целовать и гладить готов. Белые розы, белые розы - беззащитны шипы. Что с ними сделал снег и морозы, лед витрин голубых? Люди украсят вами свой праздник лишь на несколько дней. И оставляют вас умирать на белом холодном окне, - все вокруг опять, как случайно, сели кружком вокруг табуретки и запели припев. И думал каждый, что ладно экзамены, ладно, что завтра первым контрольная по физике, ладно, что через месяц всем им придеться посмотреть друг другу в глаза и сказать “прощай”. Сейчас они сидели здесь и пели, пели то, что прошло через их жизни и пойдет дальше, куда бы они не отправились. Олег снова посмотрел на Разумовского. Куда унесет их обоих жизнь, что с ними станет? Неужели Олег никогда не сможет догнать его, как бы ни старался. У него екнуло сердце. Он прищурился и увидел как Сережа смотрел на него в ответ, улыбался, блять. Как бы он улыбался узнав, что его лучший друг хотел, до безумия хотел бы протянуть руки и забрать его с этой табуретки и обнимать, обнимать, обнимать... Вдруг резко снова стало тихо. Сережа, наконец-то, победно спустился с табуретки и прошагал на законное место рядом с Олегом. -Представьте, ребят, они ведь тоже были такие же как мы,-Гром тихо произнес свои мысли,- тоже вот так сидели в своем Омске, гитара одна на всех, а жизнь вся впереди...может, они даже не хотели быть группой. -Зато ты хочешь, да, Гром?- Кирилл усмехнулся, но тут же стал серьезным. Он правда умел слушать, а значит-всегда ловил момент, -ну, может, Сережа и не так херового поет, как я сказал...а я на барабанах как-то учился. -Я бы точно отвечал за название! -сидящий у своей кровати Дима резко вскочил,- Олег был бы нашим менеджером, а ты бы сидел впереди сцены и играл на гитаре!-Дубин показал на Игоря. Гром удивленно посмотрел на всех вокруг, будто не верил своим ушам. Нет, будто всю жизнь играл один на своей прошлой потрепанной гитаре и только сейчас понял, что ему подпевали. -Да вы чего, ребят?-он посмеялся,- это всего лишь мысли, даже не мечты. -А я, может, тоже группу хочу,- молчавший все это время Разумовский говорил точно Игорю,-я даже петь согласен..наверное. -Да, скоро же концерт в честь Девятого мая, можно напроситься на выступление, - подтвердил Волков,- нам выпускаться через месяц, в конце концов, почему нет? Все повернули голову на Игоря. Все понимали, что как бы не хотели сами, решающее слово остается за мечтой. Точнее, за ее хозяином. Тот поднял голову, оглядел всех, будто никогда раньше не видел и медленно кивнул. Сейчас, если Грому правильно помнится, никто его не царапал и даже не стыдил, но перед глазами все равно пелена. Сколько лет он бредил мечтой, чтобы кто-то за дверьми этой комнаты услышал его, да не только его, их всех. Что они не просто хулиганы, не просто дети. У них есть желания и таланты, чувства и дружба, в конце концов весь мир, а особенно этот жаркий май. -Вот только не реви, -Разумовский брезгливо отвернулся,- иначе передумаю петь. -Да нет же, не плачу,- Гром отпустил гитару и провел грубыми ладонями по лицу. Сырое.-Правда, больше нет. Я просто рад, так безумно счастлив... -Раз такое счастье, ждем следующую песню!- Гречкин посмотрел на Олега, -что будем петь? Олег поймал взгляд Кирилла и кивнул. Они вдвоем начинали слушать старый рок и альтернативу, а потом собирать плакаты со всех барахолок Северной столицы,- давайте “Арию” что ли..? Кирилл довольно запрокинул голову на свою кровать. -Хорошо, пацаны, как скажете,-ответил Игорь и ударил по струнам. От края до края Небо в огне сгорает, И в нем исчезают Все надежды и мечты,-все хором подхватили знакомые ноты и запели. Сколько бы лет не прошло, навсегда они, навсегда здесь, навсегда с этой песней. Им даже сговариваться не нужно было, чтобы начать. Сережа сидел рядом с Олегом и все думал, как вообще из всех людей на планете он полюбил именно эти карие глаза. Он же видел как Олег плевался в окна, как тот ссал в цветы, но все равно выбрал его. На душе было пиздец горько, такого предательства от своего сердца он явно не ждал, а что теперь делать не понял ни он, ни оно. Он чувствовал руками его тепло, плечами ощущал его горячую кожу и его до жути вело, до подступающих слез хотелось просто лечь к нему на плечо и заснуть. Но ты засыпаешь, И ангел к тебе слетает, Смахнет твои слезы, И во сне смеялась ты! - а с другой стороны, какого хуя? Он здесь учился столько лет, прилежно стараясь оставаться только другом и не может позволить себе волность? Вся его молодость останется здесь, а он уйдет, так и не решившись? Разумовский, ты полный идиот! Сережа повернулся к Олегу и тихо замер, вот, сейчас, здесь, его зарождающиеся чувства, его любовь вся тут, чтобы он осмелился сделать хоть что-то. Засыпай, На руках у меня на руках засыпай, Засыпай Под пенье дождя…, - Разумовский резко выдохнул и положил свою голову на волковское плечо. Мягко, страшно, тепло и ,вообще-то, так, как надо. Волков сначала вздрогнул, удивлено глядя на Сережу, а потом обнял его за плечо в ответ. Кажется, задохнулись оба, словно кислород заменили на муку. Стало как в невесомости, будто далеко ото всюду, и все так стеклянно, так хрупко, что даже и не хочется дышать, чтобы не сделать.. -Олег, возьми меня за руку, пожалуйста,- чуть ли не прохрипел Сережа, а Волков непонимающе тут же заглянул в глаза друга. ...хуже. -Сережа, ты чего это? Тебе плохо,-Олег видит как тот мотнул головой, уже приподнявшейся от испуга, -тогда что? -Наоборот, Олег, -выдавил из себя Разумовский,- хорошо...и всегда было. Олега, кажется, начинало потряхивать. Его извращенный мозг во всем намек найдет, хотя они достаточно близкие друзья, чтобы взяться за руки. Как во всем этом беззащитном и спокойном можно уловить что-то такое грязное и тягучее? Олег мотнул и взглянул на Сережу еще раз. Ладно, он возьмет его за руку, как друга, а не так, как хочет. Может, он слишком слаб, но это просто невозможно, невозможно смотреть на Сережу и не любить его. -Давай руку,- выстанывает он,- и голову на место положи. Сережа медленно, смотря в глаза, сначала положил голову на плечо, а затем переплел пальцы. Господи, какой жаркий этот май. Далеко, Там, где неба кончается край,- все подпевали уже лениво, когда сидящий напротив Разумовского и Волкова Гречкин достал свой старый телефон,-пацаны, на память. Кнопка загорелась красным, и все улыбнулись, смотря как идет видео, на котором они все поют. Особенно ярко тогда улыбался Сережа, крепче переплетая пальцы, уже совершенно не стесняясь. И Гром, и Дубин, и, конечно, сам Гречкин все заметили, но всем было так все равно, так уютно вот так, что все были счастливы, пока бежали секунды на телефоне, пока кончалась маленькая память. Ты найдешь Потерянный рай,-все посмотрели друг на друга, пропевая последние строки, и съемка оборвалась.