Приоритет и вольность действий

люди умирают среди этих домов, а могилы их засыпаны доверху снегом. и память их на том свете найдёт, только, увы, не при наших рассветах.

— Ребят, снег идёт. Никто не слышит пьяного парня, залезшего на подоконник большого низкого окна. Одной рукой он отодвигает занавески, а второй распахивает окно настежь, пуская в дом морозный вечерний воздух. Несколько людей настороженно уже наблюдают, но ничего не предпринимают, когда худая тушка вываливается наружу, падая с первого этажа, в попытках поймать ртом ещё совсем мелкие и редкие снежинки, выгибаясь грудью вперёд и размахивая глупо руками. Вечеринка продолжается несмотря ни на что. Чимин пустым взглядом врезается в тёмное окно, за которым практически ничего не видит, а у самого глаза на мокром месте. Смаргивает, трясёт несильно головой и отворачивается, двумя руками проходится по чёрным отросшим волосам и хватает свою бутылку с подлокотника, сильнее расставляя ноги, пока углубляется в мягкий диван. Подростков таких же, как и он, много. В этом доме буквально вся старшая школа, а подобные встречи для них не редкость; пока в их мёртвом городе царит безысходность, школьники стараются разбавлять тревогу и депрессивное состояние, связанные с выпускным для многих годом. Их положение — в этом городе как на войне. Их метод — вместе умирать дружней. Чимин чувствует, как подушки дивана прогинаются и на колени ложится чья-то голова. Парень на год младше сонно, но с довольной широкой улыбкой растягивается по всей мебели и, причмокивая, прикрывает глаза, явно собираясь в этом шуме уснуть прямо на Паке. Но ему всё равно. Он возвращает взгляд на стену. Первый снег. В животе все органы перекручиваются. Воспоминания о снеге — пожалуй, самая болезненная терапия для Пака. Снова снегопады в свете жёлтых высоких фонарей, пока вечером ты один среди серых кирпичей, нелепо названных домами; длинные протоптанные поперёк сугробов тропинки, ведущие в лабиринт темноты. Снова пустые ожидания чего-то особенного, когда знаешь, что сказка давно прошла и как раньше, как в детстве, уже не будет. Ощущалось раньше иначе, раньше всё было по-другому. Чимин ненавидит зиму. Состояние на грани самовыпила и одной больничной койки, когда мимо города скелетов пробегает смена сезонов. Втыкаешь наушники под капюшоном и ботинками проламываешь дорогу, пока не осмотришься, упадёшь на спину, задаваясь вопросом "зачем я?", а в глаза лишь снег противно капает, как смола запечатывает жертву, вместо ответов — гробовое молчание. Тихое "я скучаю" одними губами, тоска по бывалой любви к февралю, но ещё одну зиму пережить, кажется, невозможно. Теперь Пак один, и сам он не справится. Где его лето? Он так ждал его ещё с прошлой зимы, а теперь конец октября. — Не хочу, — выскальзывают вслух слова, которые пробились сквозь занавес мыслей. — А? Чего? — парень, что доселе тешил свою голову на коленях едва знакомого Чимина, глядит на него пьяно, но дружелюбно. Пак игнорирует все посторонние шумы, концентрируясь на дьявольской ассамблеи у себя в голове, и предпочитает загонять себя глубже и жёстче, вместо того, чтобы развеять банальную грусть. Глоток за глотком и никакого внимания для молодых людей, что кружат вокруг него весь вечер; столько взглядов на нём, а его собственный находит свою зону комфорта в единственном пятне. Все мысли разом друг о друга схлопнулись, когда Чимин наконец находит Чонгука, немного подвыпившего, шатающегося, держащегося за своего друга, но такого привычного. С застывшими, немного слезящимися глазами, Пак бесстрастно и, как кажется, холодно наблюдает за группой парней на другом конце комнаты; желание коснуться и почувствовать необходимое тепло вновь колыхнулось внутри, Чимин так хочет его себе, таким привычным стала мысль о том, что у него есть предмет воздыхания в лице парня с параллели. Пак на протяжении нескольких месяцев предан своей первой влюблённости, о которой никто не подозревает, да и не должен. Между ними не так много общения, всего несколько разговоров, которых можно назвать серьёзными, они даже не приятели. Здесь, в этой единственной школе, все подростки города чувствуют особую связь друг между другом, общая тяжёлая жизнь объединяет. Люди голодные. Не хватает насыщения — нескончаемый дефицит всего; детям не хватает радости, что ломает их с самых пелёнок, взрослым не хватает наркоты, поэтому остаётся выкручиваться и довольствоваться малым. Все они — те самые разрушенные дети, которым не посчастливилось родиться в неправильном месте. У подростков, как Чимин, по правде, ещё теплится где-то на самом дне небольшая надежда на изменения, их жизнь ещё не полностью затеряна в грудах обглоданных костей, у них ещё есть выбор и чуть больше сил. Но Чимин не сильный. Достаточно сильный для того, чтобы не сторчаться, но недостаточно для того, чтобы видеть хоть какой-то проблеск будущего. Один проблеск всё же есть — это несуществующий свет рекошетит, отсвечивает от парня в чёрной футболке и серой клетчатой рубашке сверху; его потёртым самым обыкновенным джогерам уже года три, но никто не привык никого осуждать. У всех похожие ситуации с материальным состоянием, поэтому даже заикнуться о любом имуществе будет рассмотрено как абсолютно тупой поступок. Денег нет ни у кого в достаточной мере — общеизвестный в чертах города факт. Чимин сам даже не вспомнит сейчас о своих порванных кедах, в которых щеголяет в начале ноября. Но сердце его ноет с течением секунд всё сильнее; больно смотреть на тех, кто тебе не принадлежит, когда обратное — это то, чего тебе хотелось больше всего за всю жизнь. Чимину больно и он этим упивается, специально не уводит глаз, будто питается своим одиночеством. Вот он Чонгук, прямо перед тобой. Но есть одна большая проблема. Чонгук мил со всеми. Неизвестно, нравится ли кто-то ему, презирает ли он кого-то. Чимин не понимает и, возможно, никогда не поймёт. Пака толкают навалившиеся на диван люди, сдавливают его плечи, проливают напитки, теснятся со всех сторон, но глаз своих не спускает он с Чона, ни на одну долю секунды не отмирают стеклянные зрачки, пока в свете комнатных прожекторов и душном дыме голову наполняют облака, медленно развивается мысль, которую Чимин не без опаски доводит до ума. — Может, эта зима будет другой? Его гнусавый шёпот никто слышит, но и ответа ждать глупо. Чимин всего лишь теоретически хочет позволить себе подумать о том, что, может, в этом году будет чуточку получше. Он скучает по зиме, но одновременно ненавидит и не хочет её, правда, всей душой. Как и этот город, как и намертво принадлежащих ему взрослых. Впервые Пак как-то меняется в лице; он щурится, с настороженностью смотрит на Чонгука, который качает активно головой в отрицательном жесте и машет многократно руками, отделяясь от своей компании. Друзья тянут руки, чтобы помочь с равновесием, но он сам уже опирается о стену и семенит в сторону. Чуть стабилизировавшись на ногах, Чон, качаясь, направляется ко входной двери; его ноги слегка заплетаются, но всё же он скрывается в темноте коридора прихожей. Пак считает это если не знаком, то очень удачной возможностью оказаться с Чонгуком наедине, хотя бы издалека посмотреть на его одинокую фигуру в тишине, хотя бы в молчании провести пару мгновений, но рядом. Чимину самому нужно на свежий воздух, его голову необходимо освежить морозом, иначе сгниёт в помещении. Запаниковав из-за ухода Чона, Пак рывком встаёт с дивана, скидываются тела одно на другое за спиной слепого болвана — не видит, не признаёт никого. Расселись на ложе весёлые люди, пьют и не вспоминают об окружающей за стенами разрухе, собственно это и было их целью. Но только не Чимина, он продолжает себя разрушать. Сквозь толпу пробраться не сложно, куда труднее стоять под мокрым снегом и наблюдать за спиной восседающего на низкой трибуне Чонгука, который даже куртку не накинул — в рубашке остался, похоже, что только радуясь этому. Выход оказался на спортивную площадку, не очень большую, с протоптанным почерневшим газоном, неровными тропинками для бега и старой ржавой арматурой. Всё те же высокие жёлтые фонари, мигающие порой, и несколько пар трибун в три ряда, для большего, к сожалению, нет нужды. Единственные, кто здесь проводит время — дети города, когда хочется почувствовать атмосферу дружбы и сплочённости. Некоторые играют, другие приходят и смотрят, но исключительно из-за того, что дома их ждёт холод и отчуждённость, либо ничего вовсе. Их не ждут. Чимин долго думает, сунув руки в карманы толстовки, пускает пар изо рта и периодически смаргивает влагу с красных глаз. Замечает, что Чонгук когда-то успел зажечь сигарету и Чимина в который раз скручивает, но уже от прилива нежной грусти в адрес окоченелого парня на трибунах. На улице тихо, в доме музыка лишь для настроения, поэтому за пределами стен её не слышно. Судорожно вздохнув, Пак делает шаги вперёд. Останавливается прямо рядом с трибунами, рядом с Чонгуком, который ничего не слышит вовсе, отдаваясь созерцанию чего-то, что, скорее всего, даже не существует. — Вянет лист, проходит лето, иней серебрится... — громко читает Пак, вглядываясь в даль города, так и не высунув руки из карманов. Чонгук поворачивает голову вправо и наверх с улыбкой. —... Пак Чимин из пистолета хочет застрелиться, — догадливый какой. Но застрелиться здесь не хочет только каждый десятый, вместо этого, скорее, выбирая повешание. Они обмениваются улыбками и Пак занимает место рядом не без трясущихся от волнения рук; Чонгук курит неспеша и очень редко, Чимину остаётся глотать никотиновый воздух и терпеть першение в горле, хотя сам в тайне наслаждается этими ощущениями. В какой-то момент Чон морщится и признаётся, что терпеть не может такие сигареты, а конкретно эту он вообще нашёл где-то на полу. Она оказалась со старым фильтром, толстой, тяжёлой, Чимин заметил это и раньше, как раз думая о том, что обычно Чон курит редко и максимально лёгкие сигареты с разными фруктовыми вкусами. Баловство, а не курение — думается Паку. И не отказывается, когда Чонгук предлагает ему скурить практически целую штуку. Затягивается глубоко, не отрывая глаз от парня, что опять замечтался, и выдыхает в сторону, но не смеет и моргнуть. Когда ещё он будет так близко? Они общались иногда, всего несколько раз, но каждый из них оставлял след и несгладимое впечатление для Чимина. Ему нравилось всё, что говорил Чон, не только из-за стремления к неизбежной идеализации, но и из-за того, что парень действительно делает это красиво. Нередко в его даже незамысловатой речи можно проследить мораль, что абсолютно завораживает, Чимин уверен, не только его. Они общались всего несколько раз, но испытывать глубокие и такие до нежности родные чувства Пак начал ещё до первого знакомства, до первого разговора; казалось, он был влюблён в него всегда. — Зима меня убивает, — выдаёт Чимин как итог всех сегодняшних размышлений. — А мне нравится такое состояние, — Чонгук вытягивает руку, подставляя её под ласки мелкого снегопада, — наверное, это из мазохистских наклонностей, но я получаю своего рода удовольствие от этого морального разложения. Чимин не мазохист, но не может найти другое объяснение тому, чем занимается всё это время. Он морально уничтожает себя, вгоняет в бесконтрольный гнёт, который не приведёт к смерти, зато сделает жизнь невыносимой. Пожалуй, самая страшная мука — остаться в живых, когда чувствуешь себя как труп. Эти слова Чонгука для Пака ощущаются откровением, парень казался чуть более жизнерадостным, чем кто-либо другой в этом городе, но он не может быть отреченным от общей жизни полностью. Другими словами, можно было догадаться о склонностях Чонгука. — Мне нравится чувствовать безвыходность и холод, — на первый взгляд ничто в его глазах не подтверждает сказанных вслух слов, но Чимин сжимается изнутри оттого, насколько хорошо он парня понимает. Пак такой же, просто не хочет признавать этого. Если бы его действительно не устраивали условия, он хотя бы попытался пойти против. Но ему нравится то, что его убивает, он банально любит страдать. Этому, к сожалению, подвержены все, кто рос в подобном мире. — И ты совсем не думал о том, чтобы уехать? — Чимин укладывает голову на руки, что обхватывают его колени, и, медленно моргая, изучает вплотную Чонгука, пока есть возможность. Сигарета забыто дотлевает между пальцами. Чон слабо улыбается. — Если и уезжать, то с кем-то. Кто-то, с кем я мог бы начать новую жизнь, — опускает голову и поворачивает вправо, глядит в ответ, но веки его полуприкрыты, так что Чонгук кажется таким спокойным, почти безмятежным. Чимин ощущает его как обнадеживающую колыбель перед тем, как закрыть глаза насовсем. — А тебе... — после образовавшейся паузы Пак начинает волноваться из-за тишины и, пожалуй, самого долгого зрительного контакта между ними, — ... у тебя уже есть такой человек? От волнения ненужные слова не успевают отсеиваться и вопрос выходит ровно так, как звучит в голове. Пак, может, и был не против того, чтобы Чонгук узнал о его чувствах, но не когда уверенности во взаимности просто нет. Говорят, после признания может стать легче, пусть и отвергнут тебя, но Чимин знает — легче не станет. Он не хочет, чтобы ему становилось легче — вот и вся разгадка. Если сердце Чонгука не сможет принять Пака, то он выбирает страдать в молчании до конца. Слишком труслив, слишком жалок, слишком напуган и до жути морально задавлен. Если Чонгук даст решительный отказ, Чимин просто рехнётся. Чон на вопрос лишь отворачивает голову, смотрит перед собой и давит маленькую улыбку. — Мог бы быть, но... — это до жути неопределённый ответ, но достаточно решающий для Чимина. Внутри его начинает трясти. — Ты ещё не признался? — тихим голосом пробует распространить мысль. Как он мог не замечать своего мазохизма, когда сам сейчас подталкивает Чона на развитие темы, сжигающей все светлые ожидания. — Я просто боюсь, — высота их голосов понижается с каждой минутой разговора. — Того, что сделаю неправильный выбор. — Разве в нашем положении могут быть лучшие и худшие варианты? — здесь появляется маленький шанс — хватать и бежать, иначе один ты отсюда не выберешься. Здесь все варианты лучшие, если они не включают в себя одиночество. — Ты прав, — улыбается. Чимин чувствует, что скоро его разорвёт. От Чона бежать надо, а он продолжает сидеть и глотать ревность с кровью, прикладывает усилия, чтобы просто усидеть на месте. Чтобы не показать, насколько неприятно ему слышать слова Чона. — Расскажи, какой он? Только что прозвучал мысленный выстрел Чимина в свою голову. — Первое, что меня зацепило — аура, — Чонгук на полном серьёзе выполняет просьбу Чимина, отчего тот собирается убиться головой о стену. С мечтательно-печальной улыбкой смотрит куда-то в небо, откуда падает снег, и тянет слова, как последняя влюблённая дрянь. — Оказавшись рядом, я почувствовал спокойствие, но не то, которое ледяное и мёртвое, а... уютное? — дёргает плечом и больше задаёт вопрос под конец фразы, нежели утверждает. Чимин не может вытерпеть эти сердечки в глазах человека, которым он дорожит сильнее, чем всем, что у него есть и будет. Руки перемещены поперёк живота и обнимают ноющее изнутри тело, Чимин едва ли не качается от перерастающей в физическую боли, внешне оставаясь привычно невозмутимым, пока маска холодности не даёт трещину, брови не заламываются. Чимин смотрит на широкую шею, которая наверняка очень тёплая, на чёрные волосы, спадающие по сторонам от лица, на рельеф носа и губ в профиль самого родного человека. Того, что так нещадно топчется по всему, что успело вырасти в сердце Пака. Во все слезящиеся глаза Чимин смотрит, поджимая губы, и поверить сам не может, насколько сильно он меняется рядом с Чонгуком. Насколько мягким и уязвимым становится, что едва ли не плачет от одного взгляда на него. Засмеяли бы его друзья за такое лицо, да мало что те понимают; любой другой на месте Чимина давно бы уже руки на груди сложил. Пак делает новую затяжку, ладонью накрывая половину лица, и глазами находит маленькие родинки на щеке, мысленно их соединяет и запоминает зачем-то узор. Наверное, чтобы потом выжжечь тату на ребре. — Что насчёт тебя? — неожиданно для парня Чонгук поворачивается и тогда они встречаются лицом к лицу. Близко. Ближе, чем когда-либо было до этого. Сияющие красноватые глаза Пака от влаги кажутся вдвое больше, внезапно он задерживает дыхание и смотрит почти испуганно; Чон свой пьяный взгляд не уводит, медленно моргает и с лёгкой улыбкой ждёт. У Чимина же внутри переворот успевает случиться, но накрывает его чувство, будто что-то важное от него ускользает. Так хочется Чонгука обнять и отвезти домой, которому тот на самом деле принадлежит. Пака охватывает чувство ностальгии по тем временам, которых никогда не было, но в воображении казались настолько живыми, что нашли себе место среди воспоминаний. Чон всегда был его, просто он этого не помнит, да и было это в самых потаённых желаниях Чимина. В реальности дела обстоят куда сложнее — прав на парня нет, они даже не друзья. И быть ими никогда не смогут. Пак запускает окурок куда-то далеко на мокрую траву спортивного поля; поднимается на ноги под озадаченным наблюдением Чонгука и разворачивается к нему лицом. Смотрит с высоты своего роста на парня, что сидит рот приоткрыв; на лице того нет улыбки, брови чуть сведены, а Чимин не может никак оторваться. — У меня никого нет, — совсем. Не хочет говорить о своей влюблённости, не хочет признаваться в том, что, на самом деле, у него тоже есть комфортный человек, с которым хотелось бы покинуть этот город вместе; не хочет говорить, что тоже боится. Лицо Чонгука смягчается, сглаживаются резкие тени и взгляд его до боли пронзительный, понимающий. Умные глаза, хоть и залиты алкоголем, но знают обо всём, а через Чимина проходит сотня стальных иголок в момент, когда решает уйти. Иначе он заплачет. Тогда придётся либо дальше врать, загоняя себя, Чона и их отношения в глухой тупик, либо выложить всю правду; для Пака оба варианта соизмеримо паршивы. Необходимо выпить. Чимин ещё раз проходится по родным чертам, заглядывает с остатком в мудрые глаза, запоминает, как ложится жёлтый свет и как тот отбрасывает длинные глубокие тени, с каким вниманием и в то же время как остранённо смотрит на него Чонгук, упивается такой честью, ведь неизвестно когда ещё они окажутся так близко. Он может так стоять вечность, да и, кажется, совсем не против, но не когда его сердце раскалывается, глаза слезятся и болят. Когда Пак разворачивается и шагает в сторону дома, в голове его созревает одна жестокая истина: лучше не будет. Зима приносит только холод и страх, и эта не станет исключением. Обречённое на одиночество время, давящее и уничтожающее. Чимин с абсолютной отражающейся в глазах паникой понимает, что ему страшно. — Не хочу, — одними губами. Слёзы — от ветра, от мороза, от кома в горле — переваливаются за края, согревают щёки. Ему пусто. Он скучает по зиме, скучает по Чонгуку. — Не хочу, — хрипло шепчет, мотает головой, ускоряя шаг. Зимой он чувствует, как умирают остатки души. Чон прямо за спиной. Почему же не покидает чувство, что он по ним скучает? "Может, эта зима будет чуть лучше?" Не будет. Всё могло измениться, если бы только дорогой ему человек мог испытать к нему хотя бы десятую часть того, что испытывает Чимин. Этой зимой они не вместе, для Пака это означает, что этой зимой он вновь погибнет. — Послушай. Чонгук окликает негромко и смотрит через плечо, приподнятые брови и полуприкрытые тяжёлыми веками глаза, губы тянутся — он улыбается. Пак боком развернулся, забывает о своих глазах и неосознанно заломанных бровях, но на таком расстоянии вряд ли Чон что-то может разглядеть. Ловит ртом воздух неслышно. — Скоро весна, Чимин. После весны опять лето и осень, потом — снова зима, Чонгук. Всё, что приходит, неминуемо уходит, чтобы вернуться затем; эта цикличность Пака выводит из себя, он устал умирать снова и снова без воскрешений. Может ли Чон научить его оптимизму? Чимин, когда-то наблюдая, заметил кусочки лазури, виднеющиеся сквозь дыры в низких серых дождевых облаках. Тогда он нашёл эту мысль обнадёживающей, ведь казалось, чёрное небо — обман, в конце всех концов остаётся чистое небо — истина. Но Чимин повзрослел и теперь понимает, что прежде чем буря отступит, в тебя успеет попасть молнией и разорвать ураганом — до чистого светлого будущего можно просто не дожить. Пак молчит, ему нечего сказать Чону на это. Внутри бесконтрольный монолог из самых пугающих мыслей, одно из которых — чёткое "хочу курить и тебя", направленное на Чонгука. На парня, ясный голос которого прорезается сквозь мрак в голове: — Над чёрными тучами всегда голубое небо.