Его боль

Дадзай знает: этот мир — грязное место. Ложь, лицемерие, клевета, измена, предательство. Желание нажиться, отобрать чужое, пойти по головам. Право сильного. Право хитрого и подлого. Люди — грязные твари, заботящиеся каждый исключительно о себе. Умный понимает это и умеет встраиваться в этот мир; глупый делает вид, что всё по-другому, и лжёт как себе, так и окружающим. Иногда Дадзаю кажется, что стоит дать миру исчезнуть. Расколоться, раскрошиться на мельчайшие куски и сгинуть в бездне гравитации. В конце концов, апокалипсис устроить невыносимо легко — а Дадзая так тошнит от этого мира. Существование Чуи ощущается почти физической болью — словно спирт, пролитый на свежую рану. Чуя не поступает как нормальный человек. Чуя ломает мир Дадзая раз за разом: упрямо, настырно и — Дадзай готов его за это проклясть — совершенно непреднамеренно. Иногда это настолько больно, что Дадзай хочет, чтобы Чуя исчез тоже. Чуя не лжёт. Чуя верит Мори и искренне считает сестрицу Коё солнцем. Чуя до разодранных ногтями ладоней скорбит о погибших соратниках и играет с Элис, словно та действительно живой ребёнок. Чуя протягивает Дадзаю руку и без малейших колебаний доверяет ему свою спину. Чуя кричит на него, если зол, и улыбается открыто и беззаботно, когда план срабатывает, и всех удаётся спасти. Чуя защищает его, закрывая собой, и захлёбывается беспокойством, если Дадзая ранят. Апокалипсис устроить невыносимо легко. Достаточно лишь не коснуться вовремя объятого багряными полосами запястья, и вся Йокогама — а, может, и вся Япония — навеки канет в небытие. Дадзай касается, холодными пальцами останавливая невыносимую мощь гравитации: он слишком умён, чтобы иметь хоть шанс себе соврать. Он не готов пока расстаться со своей болью.