Бабочки на белом потолке

Когда Антон проснулся, умылся и поел, день уже шел к закату. Аля сидела во дворе у колодца и смотрела вдаль. Антон подошел к ней и сел напротив. – Привет, – сказала она. – Как твой сын? – В порядке, – ответил Антон. – Но я его в ваше логово не потащу. – Не логово, а полуостров, – уточнила Аля. – Неважно. Я говорил вчера ночью с твоим Эдмундом. Наслушался сказок, покруче Гарри Поттера. Нет у моего сына никакой вампирской предрасположенности. И никаким магом, чародеем или вурдалаком он не станет. – Он все равно им станет, – сказала Аля спокойно. – Как Марк, я и другие. Просто вне полуострова вы вряд ли до этого доживете. – Нет уж. Вернемся в мой дом, укрепим его. Проживем. Осенью соберем по всему садоводству урожай. На худой конец будем ловить и есть ворон и мышей. – Хорошие перспективы ты рисуешь. – Это лучше, чем то, что ему приготовил твой безумный дружок. Аля пожала плечами. – Это не Эдмон ему приготовил, а сама жизнь. Он таким родился. Помнишь, я когда-то давно спросила тебя, что ты будешь делать, если твой сын вырастет и скажет, что он гей? – Помню, – сквозь зубы сказал Антон. – И я ответил: я бы его выставил за дверь, пока дурь из головы не выйдет. – И ничего за эти годы не изменилось? Гибкости не прибавилось в характере? – Да какая гибкость! Тут даже не гей, тут гораздо хуже. Есть же правила. Есть принципы. – Правила можно изменить, – сказала Аля. – Они не высечены в камне на веки вечные. – Да нельзя их менять! – Антон разозлился. – Все всегда начинается с малого. Если постоянно все переигрывать, если все будут творить что хотят, не будет четкой организации, планирования, даже в мелочах, то начнется хаос и бардак. Что, собственно, мы вокруг и видим. – Ну хорошо. А я? – Аля отбросила со лба прядь темных волос. – Я ведь тоже живу не по твоим правилам. Антон промолчал. – Со мной на остров пойдешь? – спросила Аля. – Как – с тобой? – Вот так. Не с Эдмоном. Со мной. Будешь жить в домике у реки. Ничего не решать. Ни о чем не волноваться. Слушать сверчков, наблюдать за птицами. Просто жить. Антон вслушивался в ее спокойный голос и снова чувствовал теплую нежность, тягучую и обволакивающую, как туман. Аля смотрела не на него, а вдаль, и в ее зеленых глазах отражалось поле. – Но мой сын все равно станет нечеловеком, – хрипло сказал Антон. – Он уже не человек. Сколько ты еще будешь игнорировать факты? Твой сын уже другой, он задает нетипичные вопросы и сильно отличается от детей своего возраста. В глубине души Антон знал, что Аля говорит правду, но слушать ее не хотелось. Нежность сменилась яростью. – Вспомни, как он минут пятнадцать смотрел на кофейный столик, а потом сказал: сейчас упадет. Дети его возраста в принципе не могут так долго удерживать внимание . И упал ведь столик-то, – сказала Аля. – Совпадение! Случайность. – Случайностей не бывает. Хотелось что-то разбить, расколошматить на мельчайшие кусочки. Антон встал и молча ушел в дом. Войдя к себе в комнату, он хлопнул дверью, от души выругался трехэтажным матом и ударил кулаком в старый шкаф. Хлипкая фанера проломилась, в руку больно вонзилась щепка. – Ну давай, круши все, – прокомментировал Полковник, разгадывающий кроссворд на своей кровати. – Как она меня бесит! – выдохнул Антон. – Просто ты к ней неравнодушен. А она к тебе неравнодушна, – спокойно ответил Полковник. – Ерунда! – Ну да, конечно. Меня, старого человека, не смеши. Я давно заметил. – Она мне даже не нравится. Аля жутко высокомерная. Поступает всегда по-своему. Чужое мнение ничего не значит. Эгоистичная, живет в своем мире. – Скажи проще: влюбился, – пробубнил Полковник. – Да ничего подобного! – горячо возразил Антон. – Влюбился, – усмехнулся Полковник. – Противоположности, знаешь ли, притягиваются. Антон молча посмотрел на него, подошел к своей кровати и сел. – Ну да, я идиот. – Вот, так уже лучше, – Полковник укусил колпачок ручки. – Как там у психологов –отрицание, принятие, смирение. – Я думал, у тебя с ней роман, – сказал Антон. – Нет и не было никогда. Просто она учила меня быть вампиром. Аля для меня слишком сложная и к тому же похожа на мою дочь. – И у вас ничего не было? – Ничего – только пили кровушку друг друга, пока совсем не осатанели. – А потом что? – Потом скатали на экскурсию в ПГТ. Попили кровушки у других. Затем она меня с Эдмундом познакомила. А потом весь этот бардак начался. – Ну и что делать-то теперь? – спросил Антон. – Делай что хочешь, терять уже нечего, – Полковник нахмурился, водя ручкой по кроссворду. – Вот, здесь по твоей части. "Заболевание головного мозга, возникающее после 50 лет, характеризующееся потерей памяти и прогрессирующим снижением интеллекта". Слово длинное, первая буква "А". – Альцгеймера, – ответил Антон. – Подходит, – Полковник записал слово в кроссворд. – Только ты учти, это не просто баба с обычными бабскими ценностями. Тут особый подход нужен. Вот, смотри. – Он достал из тумбочки исписанный мятый листок бумаги и передал его Антону. – Это что? – Стихи. Алька написала. Про волков, дожди и лед. Мрачные. Я их читал перед тем, как в меня выстрелили. Так со стихами в кармане сюда и перенесли. Хорошо хоть кровью не залило. Антон прочитал стихи. – Мрачные – не то слово, – сказал он. – Депрессия, агрессия, противопоставление себя обществу и мания величия. Тьфу! Психиатру бы это показать. – Влюбился, – ухмыльнулся Полковник. – Слушай, вот еще. "Бабочка, названная в честь врача-хирурга, принимавшего участие в походе на Трою на стороне греков во время Троянской войны". Шесть букв, вторая "А". – Не знаю. Греческий врач… может, Махаон? – предположил Антон. – Точно, махаон, – Полковник размашисто вписал в клетки кроссворда бабочку, встал с кровати и подошел к шкафу. Поправил волосы. – Ты собираешься куда-то? – Веслава Владиславовна на чай звала, – ответил Полковник. – Имя у нее, конечно… Еле выговорил. – Мне она сказала, что ее Вера зовут. – Это чтоб тебя не грузить лишний раз. А я с ней вчера часа два проговорил. Зовут Веславой. Родилась под Краковом в начале двадцатого века. Очень любит детей. Работала воспитателем в детском саду. – А потом? – А потом началась война. Оккупация, нацисты, все дела. Веслава вместе с другими женщинами пыталась вытащить из гетто еврейских детей. В итоге ее поймали за укрывательство евреев и чуть не расстреляли. – Но не расстреляли, – сказал Антон. – Расстреляли ее сына и его молодую беременную жену. А ее саму нашел Эдмон. И сделал вампиром. Я особо не расспрашивал. Вроде бы у них родственные связи. – Если кто-то здесь совсем не похож на упыря, то это Вера. – Интересная такая женщина, – оживленно говорил Полковник. – Разумная, веселая. Еще и готовить умеет. Травки всякие заваривает. Антон сидел и смотрел, как Полковник застегивает куртку, поправляет рукава. – Нас чуть не перебили, а ты к женщине подкатываешь. – А я жизни радуюсь. В кои-то веки наступило такое время, что не надо ничего делать и ни за что отвечать. Сиди себе и отдыхай, выздоравливай. Книжки читай, решай кроссворды. Пей чай с приятной дамой. Даже защитное кольцо вокруг дома нам сделали, а ты все страдаешь. – Полковник обернулся, стоя в дверях. –Что нам терять-то? Живем одним днем, как на войне. А вы ругаетесь. Полковник ушел. Антон сел на кровать. В голове было пусто. Он перечитал стихи Али. "Полный бред. Красиво, конечно, хотя местами рифма хромает. Пульсирующие огни, сплошная дождевая завеса… Да не мое все это, блин! Я гастроэнтеролог-эндоскопист. "Наши силы питает ненависть", – интересно, кого она ненавидит? Судя по стихам, всех подряд. Вот так, знать человека восемь лет и в итоге ни хрена его не знать". Антон отложил стихи и уставился в стену напротив. Вместо васильков перед глазами стоял лес и таежный ручей. Бабочка над ручьем. Темные волосы Али. "Полковник не дурак. Конечно, зачем эти сложности. Вот есть Вера-Веслава. Простая как песня. Борщец с фасолью, чай с травками. Теплая домашняя женщина. Милая, улыбчивая… Белая и пушистая. А Аля – темная и колючая. Лед, клыки и светящиеся в темноте души. Вот я попал-то, кретин!" В открытую дверь негромко постучали. На пороге стоял Эдмон. – Вы не возражаете? – вежливо спросил он. Антону совершенно не хотелось с ним разговаривать, но он все-таки сказал: – Проходите. Эдмон присел на соседнюю кровать. – Догадываюсь, что возражаете, – сказал он, прислонив трость к тумбочке. – Собственно, это не так важно. Вы просто очень громко и напряженно думаете. Я услышал вас из сада. Антон слушал, насупившись. – Пульсирующие огни, горные ручьи, треск ни в чем не повинного шкафа… – продолжал Эдмон. – Видите ли, Антон, в такой ситуации, когда группа очень разных людей – и не только людей – вынуждена находиться в одном узком замкнутом пространстве, неизбежны трения различного характера. Эмоции, ссоры, страсти, любови… Антон смотрел на него в упор и молчал. – Бремя страстей человеческих – так писатель Сомерсет Моэм назвал свою излишне затянутую, но вполне жизненную книгу. Вы ее, конечно же, не читали. – Не читал, – сквозь зубы ответил Антон. – Понимаете, Антон, более пятисот лет я листаю книгу человеческого бытия, и я заранее знаю, что будет, – Эдмон повернул голову к окну, глядя на закатное небо. – Я вижу насквозь вас, вижу насквозь Алю, и ваша расцветающая бурная страсть для меня тоже не новость. Наверняка вам льстит мысль, что вы испытываете нечто уникальное, но, к вашему возможному разочарованию, все это уже было много миллионов раз. – Мне неважно, – хрипло ответил Антон. – Конечно, – улыбнулся Эдмон. – Допустим, ваша страсть достигнет своего апогея. Какое-то время вы будете поглощены друг другом. Но что же дальше? Вы даже никогда не хотели понять ее, не понимали ее ум. Никогда не осознавали, какая Аля чуткая, многогранная, какой у нее сложный внутренний мир. Эдмон встал, шагнул к окну. Смахнул с подоконника пылинку. – Даже меня, который многое познал, она иногда удивляет, – сказал он, повернувшись вполоборота. Солнце красиво освещало его точеный профиль. – Ее душа очень стара, видела немало и многое осознала. Антон, зачем вам эти высокие сферы? Вы же гастроэнтеролог-эндоскопист. Какую картинку совместного будущего вы рисуете? Вы думаете, что будете жить вместе, а Аля станет варить борщи и воспитывать вашего сына? – Почему бы и нет, – упрямо сказал Антон. – Все женщины хотят полноценную семью. Может быть, она просто не встретила пока своего человека, которому захотела бы варить борщи. Эдмон посмотрел на него с сочувствием, снова присел на кровать. – Мальчик мой, вы серьезно верите в то, что говорите? Вы натягиваете эти шаблоны и свое представление о женщинах на Алю только на том основании, что у нее, как выражается наш друг Полковник, две сиськи и жопа? – Одиночество для всех противоестественно. Человек – существо социальное, – ответил Антон. – Во-первых, она не человек. А во-вторых, некоторая потребность в дозированном общении с себе подобными, к коим вы, кстати говоря, не относитесь, и желание постоянно, каждый день жить в паре – это очень разные вещи. Але не нужна пара, ей, по большому счету, вообще никто не нужен. Вы же слышали песню группы "Наутилус Помпилиус" об одинокой птице? – Слышал, – буркнул Антон. – Вы даже не осознаете, что вы с ней на совершенно разных уровнях, – Эдмон поправил перчатку на запястье. – А Аля, между прочим, осознает. Заметьте, свои стихи она дала почитать Полковнику, а не вам. Потому что у Полковника в голове от них возникли яркие образы и воспоминания, а у вас – только пачка диагнозов. – Чего вы от меня хотите? – раздраженно спросил Антон. – Я хотел вас предостеречь, чтобы вы не надеялись ни на что долгосрочное. Безусловно, противоположности притягиваются, страсти пылают… Но для Али это будет незначительный эпизод, а вас может серьезно подкосить. Даже если вы попытаетесь понять ее, выше головы вам не прыгнуть. А вы пока и не пытаетесь. Какого черта, подумал Антон. Учить он меня тут будет. – Может, конкуренции боитесь? – спросил он. Эдмон негромко рассмеялся. – Вы все так же мыслите своими узкими категориями. Уверяю вас, я не собираюсь мешать вашим забавам. Пускай Аля повеселится. Она моя протеже, и, не скрою, я к ней весьма привязан. Но, в отличие от вас, я понимаю ее и не пытаюсь перекроить под свои представления о мире и женщинах. – Эдмон задумчиво покрутил в руках трость. – Вы знаете, куда я отвел Алю после той ночи, когда на вас напали? Показать ей домик на нашем острове, который выстроили лично для нее. Этот домик находится вдали от остальных и отделен протокой. Там есть камин, краски, мольберт, кипа бумаги, коробка ручек и карандашей, музыкальные инструменты. На дереве рядом с домом месяц назад свили гнездо птицы, на чердаке поселились летучие мыши. Все, что нужно для творчества и уединения. Маленький рай. Антону надоело слушать. Он встал с кровати. – Странно, – сказал он. – В тот самый день я разговаривал с Алей во сне, и ваш маленький рай она назвала кошмариком. Эдмон вздохнул и тоже встал. Мягкими кошачьими шагами направился к двери. На пороге обернулся. – Редкая бабочка – махаон, не правда ли? Вам, Антон, гораздо больше подошла бы какая-нибудь банальная репейница или крапивница. "Дать бы ему по роже", – подумал Антон. Эдмон укоризненно покачал головой. – Зря вы злитесь на меня. Злиться имеет смысл только на жизнь. Это сама жизнь создала удивительное биологическое разнообразие, в котором даже представители одного вида с трудом понимают друг друга. А что касается меня – я вам не враг. Возможно, вы думаете иначе, но, если бы вы помнили свою предыдущую жизнь, вы бы в этом убедились. – Вы меня знали в прошлой жизни? – спросил Антон. – Знал. Вы были справедливым, неподкупным и ревностным защитником правосудия. А Марк, который вас ударил, был тогда вечно пьяным контрабандистом и дебоширом. На чем в конце концов и погорел. – Как такой человек мог стать одним из вас? Эдмон пожал плечами. – Предрасположенность. Как вы понимаете, я долго и тщательно изучал данный вопрос. Всегда все решает один основной фактор. Предрасположенность. – А я смог бы? – спросил Антон. Эдмон покачал головой. – Это вряд ли. – А если сильно захотеть? Как Полковник, когда он встретил свою женщину на Кавказе? –El amor lo conquista todo – любовь побеждает все, – улыбнулся Эдмон. – Но все равно я скажу, что в вашем случае это маловероятно. – Почему? Эдмон вздохнул. – Вы простите меня, Антон, но даже Полковник не настолько деревянный, как вы. Он кивнул на прощание и удалился. …На следующий день Лера уже не спала, а вполне уверенно передвигалась по дому. Веслава явно потрудилась не только над ее телесными, но и душевными травмами. Девушка достаточно спокойно приняла смерть своей сестры, Лёни и все происходящее вокруг. Увидев Леру на террасе, Марк разинул рот от удивления, потом подскочил к ней, тряс ее руку и расспрашивал о самочувствии, перемежая свою речь цветистыми комплиментами и итальянскими словами. Потом пустил откуда-то из рукава разноцветный фейерверк и всех напугал, за что получил нагоняй от Веславы и Полковника. Антон провел почти весь день с сыном в его комнате. Снаружи моросил дождь, и выходить не хотелось. Играли в найденную в шкафу старую железную дорогу, читали книжки, потом бегали друг за другом по комнате и в конце концов принялись строить на полу избушку из деревянного конструктора. Антон как раз приделывал избушке крышу с трубой, когда услышал за спиной знакомые мягкие шаги. Ребенок поднял голову, посмотрел на вошедшего и широко улыбнулся. – Привет, дядя Эд! – весело сказал мальчик. – Привет, Саша, – ответил ему Эдмон. – А мы дом строим! Эдмон посмотрел на избушку. На его губах появилась легкая улыбка. – Хороший дом, – сказал он. – Но ваш будущий дом еще лучше. Антон зло посмотрел на него снизу вверх. – А у меня там будут друзья? – спросил Саша. – Конечно. Много друзей, с которыми можно будет играть, – ответил Эдмон. – А когда мы уже поедем? – Тебе что, плохо здесь, с папой? – спросил Антон сына. – Мне хорошо. Но я же здесь ненадолго. – Это кто тебе сказал? – Никто. Я сам придумал. – Скоро, – сказал Эдмон. – Только не поедем, а переместимся. Как в "Гарри Поттере". – Через камин? – Саша открыл рот от удивления. – Достраивай крышу, – сказал ребенку Антон, вставая с пола. – Я сейчас приду. …На террасе сидели Марк с Лерой. Марк что-то увлеченно рассказывал. Лера явно его не слущала, рассеянно смотрела на дождь и накручивала на палец прядь волос. Эдмон глазами указал Марку на дверь, и тот вскочил, уводя Леру в дом. Эдмон сел на его место, достал из куртки изящный портсигар. Предложил сигарету Антону. Тот отказался. – Мы с вами, Антон, разговариваем уже четвертый раз за два дня, и так ни до чего конструктивного не договорились, – сказал Эдмон, тонкими пальцами извлекая из кармана зажигалку. – А я думал, вы создадите уголек на ладони и прикурите от него, – ответил Антон. – Жаль портить хорошие перчатки, – парировал Эдмон. – Я принял решение. Мы с сыном остаемся здесь. Полковник, конечно, уйдет с вами, Аля тем более. Если Лера захочет, я ее не держу. Но сам я остаюсь вместе с сыном. – Вам было мало двух нападений? – Нападений, которые вы спокойно могли предотвратить, – зло сказал Антон. – Я тоже в состоянии сложить два и два. Вы с самого начала следили за нами и знали, что происходит. Могли бы сразу создать это ваше защитное кольцо вокруг нашего дома, и все бы спокойно жили. Никто бы не погиб. А вы этого не сделали. А почему? Чтобы нас запугать. Внушить нам, что самостоятельно мы выжить не сможем, если не придет добрый дядечка-вампир и не потащит нас в свой рай. Эдмон устало посмотрел на него. – Чтобы вы понимали, – сказал он. – Для поддержания этого защитного кольца ежедневно требуется около полутора литров человеческой крови. Для того, чтобы окружить туманом костер на похоронах ваших жены и брата, потребовалось еще столько же. Полтора литра крови людей, таких же, как вы сами. Таких, которые приходили к вам в качестве пациентов, которых вы лечили. Эдмон затянулся сигаретой и выдохнул дым. Серо-сизое колечко медленно поплыло под потолок террасы. – Вопреки всем популярным мифам, мы сами употребляем крайне мало крови, – продолжил он. – Когда в фильмах показывают, что вампир присасывается к жертве и выпивает пару литров – это омерзительно. Вампира после такого будет как минимум долго и вдумчиво тошнить. Кровь дает энергию, необходимую для определенных ритуалов, достижения некоторых целей, но не увеличивает собственную силу вампира. Более того, у многих людей в голове творится такое, что после их крови несколько дней снятся ужасы. Свою энергию мы копим самостоятельно, используя для этого силы природы. У нас есть один чудак, который три года почти не пил и прекрасно себя чувствует, каждый день обнимаясь с деревьями, – Эдмон сделал еще одну затяжку. – Но полтора литра в сутки – это очень много. Как вы знаете, у нас есть доноры, обычные люди. Мы расходуем их кровь крайне экономно. Но мало того, что нужно поддерживать нашу жизнь, их здоровье, охранять остров, на котором мы все живем. Теперь еще и ваше защитное кольцо, – в голосе Эдмона появились металлические нотки. – Я не могу, Антон, из-за вашего упрямства и ребяческой глупости мучить этих людей, которые доверили мне свою жизнь, жизнь своих детей и живут под моей защитой. Он затушил сигарету прямо о стол и щелчком сбросил окурок на землю. Антон внезапно почувствовал, что ему не хватает воздуха. Он попытался встать, но ноги не слушались. Поднял руку – пальцы как будто ватные. Веки тяжелели, голос Эдмона доносился откуда-то издалека. – Когда летом бабочки влетают в окно и случайно попадают из своего залитого солнцем мира в глухой коридор с белым потолком, они не понимают, где оказались и как оттуда выбраться. Вшитые в них биологические программы в данных условиях срабатывают на уничтожение. Бабочки просто сидят на белом потолке и ждут смерти. Если им повезет, к вечеру придет девушка с зелеными глазами, встанет на табуретку и начнет их снимать с потолка по одной и выпускать через окно обратно в их мир, чтобы они прожили в нем свою жизнь. Когда девушка прикасается к бабочке, та пытается вырваться и улететь. Бабочка не понимает, что ее хотят спасти, потому что вся эта ситуация выходит за пределы масштабов ее мышления. Антон изо всех сил пытался бороться со сном. Он с трудом поднял голову и посмотрел на Эдмона. Тот улыбнулся и похлопал его по плечу. – Да, Антон, в данном случае бабочка – это вы. Спите спокойно. Проснетесь в дивном новом мире.