Такая работа

От ощущения собственной невъебенности Иногда аж глаза слезятся Вера Полозкова

— Ну что, золотце, теперь пообщаемся? Волосы у Волкова на загривке короткие и жесткие, и Вадим ведет рукой к его затылку, ласково пропуская их между пальцев, а потом сжимает в горсти и рывком дергает на себя. Глухо, будто проглотил половину положенной громкости, всхлипнув от боли, Волков запрокидывает голову и упирает расфокусированный взгляд темных глаз Разумовскому куда-то в грудь. Он стоит на коленях, спина сгорблена, выломана окровавленными углами, кулаки туго скованных рук упираются в бетонный пол. Он тяжело дышит, почти не двигается, но любому приказу подчиняется пусть и не моментально, но безоговорочно. Даже сейчас вести его все равно, что вести огромный тяжеленный внедорожник: немерянные лошадиные силы под капотом, характер чувствуется даже в стеклоподъемниках, и, чтобы держать такого красавца в узде, нужна твердая рука и изрядная примесь ебанизма в крови. У Вадима есть первое, да и второго в избытке — в противном случае он бы и до тридцати не дотянул, профессия, знаете ли, обязывает: ни хлюпики, ни моралфаги надолго в ней не задерживаются — обратно на гражданку их обычно вперед ногами выносят. Волкова под рукой начинает мелко потряхивать, и Вадим думает, почти нежно: вот так бы сразу, и не было бы никаких проблем. Неужели так сложно было, Олеж, а? Пальцы скользят дальше, к уху, Вадим скребет ногтями кожу, чешет, как блохастого пса, и Волкова неумолимо клонит к ласковой руке. Вадим лыбится, насмешливо глядя Разумовскому в глаза. Разумовский даже не вздрагивает. — Под чем он? — хладнокровию в его голове можно было бы позавидовать, если бы только Вадим не видел, как его переебало в первые несколько секунд, едва его ввели, заломив руки за спину — сразу двое сзади, и еще один со снятым с предохранителя глоком наготове, чтоб наверняка — и показали Волкова. Вадим слышал про этого парня. Слышал много всякого-разного, и половина из всей этой, рассказанной шепотом и с оглядкой, хуйни тянула максимум на бред сумасшедшего. Приправленный к тому же мистической тарабарщиной вкупе с раболепным трепетом, но перестраховка… О, перестраховка никогда не бывает лишней. Вадим улыбается шире, тянет Волкова за волосы к себе, к ноге, позволяет упереться в бедро: отдохни, золотко, мы с твоим парнем только начали. Волков тяжело дышит и елозит виском о плотную ткань штанов. Шипит, задев едва схватившейся коркой ссадиной о накладной карман. Вадим склоняет голову чуть набок и позволяет себе несколько секунд неприкрытого самолюбования. Чувство такое, будто кто-то лопает пузырьки одноразовой упаковочной пленки внутри — ни с чем не сравнимый экспириенс абсолютного превосходства. — О-о-о, я рад, что ты спросил. Мой любимый коктейль, из личных запасов, можно сказать. Чуть-чуть увеличил дозировку, но ты не переживай, где-то треть от происходящего он наверняка осознает. Да, хороший? Олег мычит что-то, слабо дергается в хватке, но Вадим легко удерживает его на месте и строго шикает, призывая к порядку. Он сам настоял на наркоте: во-первых, потому что не раз и не два видел, на что Волков способен, во-вторых, потому что никогда бы не рискнул проверять, на что Волков способен ради Разумовского, когда вот так, не на жизнь, а на смерть. С наркотой надежней и проще: Волков покладистый, Волков спокойный и едва ли сможет без посторонней помощи не то, что на ноги подняться — хотя бы выпрямиться. Алтан сказал, презрительно скривив губы: смсни, как наиграешься, а, значит — дал карт-бланш. Алтан сказал: сними пару видео на память, скинь в мессенджере, гляну потом, как настроение будет. — Героин? — все так же ровно уточняет Разумовский. Он тоже стоит на коленях, в полутора метрах максимум, только руки ему связали сзади, и спина, в отличие от Волкова, у него такая прямая, будто он палку сожрал. Их золотейшество с такой же серые будни рассекает. Вадим в сердцах хватается свободной рукой за грудь. — Что я, зверь совсем? Так, пара расслабляющих пилюлек, через пару часов будет как новенький. Ну, то есть как новенький… — он делает многозначительную паузу — как хочешь, так и толкуй — и озорно подмигивает Разумовскому: — Но я хочу, чтобы он был в сознании, когда мы с тобой закончим! Если Разумовскому и страшно, он никак этого не показывает, а вот Волков снова дергается, сильнее на этот раз, и Вадим тащит его за волосы на положенное место: — А ну тихо! — он сощуривается, безошибочно угадывая момент, когда Разумовский гасит инерцию рефлекторного движения вперед. Губы сами собой разъезжаются шире. Вадим перекатывает зубочистку из одного угла рта в другой, глядя на него в упор. Мятный кончик приятно холодит язык. У Разумовского тяжелеет дыхание и сатанеют глаза. На вздымающейся груди гордо покачивается волчий клык. Вадим помнит его, как помнит скрипящий на зубах песок, раскаленный пустынный воздух и быстрый перепих в палатке — никаких сантиментов, суровая необходимость и единственное не вызывающее отвращения лицо на тысячи километров вокруг. Когда Волков бывал сверху, кулон, тогда еще на шнурке, не на цепочке, раскачивался в такт толчкам, бился Вадиму в скулу. Волков зажимал его во рту, когда заебывало, улыбался, показывая ослепительную в полутьме белизну зубов, и никогда не кончал с открытыми глазами. Зажимает ли теперь, интересно. Или, может, Разумовский таскает его за него, как за ошейник, и затягивает, придушивая, чтобы был тише, послушнее, ласковее. Раньше Волкову нравилось пожестче, теперь, наверное, они ебутся исключительно в миссионерской позе и с выключенным светом — после стольких-то лет совместной жизни. Вадиму, в общем и целом, плевать. Столько воды утекло. — Он поэтому такой ручной, да? — для поддержания светской беседы интересуется он, уже прикидывая варианты. Тянуть дальше смысла нет. Личико, наверное, лучше оставить на сладкое, а начать с чего-нибудь попроще. Руки там, ноги. Спина, в конце концов. Разумовский красивый, холеный, все-таки есть у Волкова вкус, тут не отнять. Парни почти не покоцали парадный фасад, пока крутили и волокли сюда — они у Вадима не дураки, хоть иногда и прикидываются. Голубые глазки, рыжая челочка, любо-дорого смотреть. На старинной фотке, которую Волков таскал с собой из точки в точку и по которой так страшно горевал, он был не такой яркий и контрастный — блеклое пятно рядом с еще одним блеклым пятном на фоне других блеклых пятен. Они с Волковом, пятнадцатилетки максимум, стояли то ли рядом со школой, то ли рядом со своим детдомом, закинув руки друг другу на плечи, и настороженно косились в камеру. Волков думал, что посеял карточку во время очередной вертолетной переброски. Вадим поддакивал, но знал, что это хуйня собачья. Он спер ее как-то, по пьяни, как протрезвел, долго не мог понять, нахуя. Сознаться и вернуть не рискнул, рука у Волково была тяжелая. — Потому что ты его щенком взял? Не жалко было, такого маленького и сразу на цепь? Вадим, будем честны, прекрасно понимает, откуда растут ноги у всего этого пустословия. Глухая, застарелая зависть занимает почетное место во главе стола. Ему-то повезло меньше. Он встретил Волкова не волчонком, а уже подросшим зверем — тонколапым, ничего толком не умеющим, но с уже наметившимися принципами и ровной линией характера. С оставшимся где-то на гражданке хозяином. Вадим не спрашивал, кто, откуда и зачем здесь, все они тогда были — за баблом, свежей кровью и нездоровым блеском глаз. Волков ему сразу приглянулся: редко улыбался, но божественно готовил, держался особняком, но умело баюкал в руках пуще зеницы ока оберегаемую отрядом старушку-гитару, ебался всегда как в последний раз, но потом непременно спрашивал, понравилось ли. Вадиму нравилось. Вадиму немного обидно, что теперь придется пустить его в расход. — Мне было бы жалко. Вольная ведь зверюга. Краси-ивая. Разумовский упрямо молчит. Не как молчат играющие в героев до первого сломанного мизинца придурки, а по-другому — тяжко, давяще, многообещающе. Где-то на задворках сознания это бесит, сбивает градус атмосферности, но не так, чтобы всерьез. Вадим снова треплет Волкова по голове, перетягивая его внимание с Разумовского на себя — сложно удержаться. Разумовский, заметив, дергает углом губ в мимолетной усмешке, и вот это — уже злит. Вадим снова сжимает хватку, снова дергает на себя. Волков не издает ни звука. Зато Разумовский спадает с лица. Приятно. Вадим решает закрепить результат: касается второй рукой лица Волкова, гладит указательным пальцем верхнюю губу вдоль запекшейся вертикальной трещинки. — Я к чему про щенят-то заговорил. Ты знал, что некоторые богатые придури из твоей лиги, — вкрадчиво начинает он, — любят поразвлечься и заказывают в качестве домашних питомцев экзотическое зверье, чаще — хищников? Ну, львов там, пум. Ягуаров. Детенышей достать сложнее, берут взрослых, а взрослых перевоспитывать — мрак и ужас. Они же дикие, с характером. Но и тут есть свои методы. Вадим подцепляет ногтем верхнюю губу Волкова и тянет наверх, обнажая зияющий аккуратный провал на месте правого верхнего клыка. Сердце пропускает удар, а в паху ворочается пока слабое, но ощутимое возбуждение. Боже, думает Вадим. Боже. Может ли хоть что-нибудь быть горячее? — Не переживай, это повсеместная практика. Звери становятся послушными и запоминают свое место. А если нет, еще есть когти, которые можно вырвать, если надумает царапаться, — Вадим делает паузу. — Показать тебе его лапы? Разумовский ни на секунду не меняется в лице, но глаза у него стекленеют, а подбородок взлетает выше, как будто ему приходится подключать недюжинные эмоциональные и физические ресурсы, чтобы не сорваться. Но радует это Вадима какую-то пару мгновений, потому что потом Разумовский — улыбается. Не ему, о, нет. Волкову. Нелепые рыжие брови сходятся у переносицы, изогнувшись домиком, взгляд соскальзывает ниже, будто Вадим перестает иметь всякое значение, делается мягче. Губы шевелятся почти беззвучно, но Вадим все равно разбирает: "Олег", "хорошо" и "с тобой". Волкова тянет к нему — слабо, но неумолимо. Вадим держит. Было бы даже забавно, ревниво подзуживает внутренний голос, свернуть ему шею вот прямо сейчас — пока он преданной псиной смотрит своему Разумовскому в лицо, тяжело дышит и мало что осознает. Вадим примеряет движение, кладет одну руку под подбородок, второй накрывает макушку. Натянуто улыбается. — Я убью тебя, — обещает Разумовский, продолжая с тошнотной нежностью пялиться Волкову в лицо. Потом он все же поднимает взгляд — влюбленный, страшный, и на секунду — всего на секунду — у Вадима кровь стынет в жилах. — Медленно или быстро? — с деланной молодецкой удалью хрипит он. — А это уж как пойдет. Разумовский вздергивает верхнюю губу, демонстрируя свои, пока еще целые клыки. Перехватывает дыхание, как от удара исподтишка, когда перестаешь чувствовать себя хозяином положения, это бесит, страшно бесит, Вадим берет себя в руки, зыркает на Разумовского и… Гулкая протяжная вибрация застает их в самый разгар очередного сеанса в гляделки. Вадим наощупь вытаскивает из кармана мобильник, смотрит на экран, выдыхает беззвучное "бляди" и нехотя принимает вызов. На том конце провода торопливо дышат. И все. Вадим слушает пару секунд и, поняв, что первого шага от собеседника ждать не приходится, нараспев напоминает: — Я ведь предупреждал, что этот номер на са-амый крайний случай? — после чего отводит динамик ото рта и извиняюще пожимает плечами, глядя на Разумовского. Звонок, как бы некстати он не раздался, срабатывает как надо: возвращает в колею, позволяя перевести дыхание. — Это по работе, — беззвучно артикулирует он, и Разумовский так же беззвучно произносит: — Ничего страшного, я понимаю, — одновременно с этим в трубке раздается два выстрела. Крик. Теперь за тяжелым дыханием явственно слышится топот бегущих ног и звуки борьбы. Указательный палец на автомате находит кнопку уменьшения громкости и несколько раз на нее жмет. Это не укрывается от Разумовского. Вадим вдруг замечает: плечи у него расслаблены и он больше не стоит на коленях, а сидит на пятках. Подбородок еще выше, но уже без надрыва, глаза яснее. — Вад, тут это, проблемка, — разъясняет в ухо Костик. Снова стреляют. — Конкретнее, — требует Вадим, на автомате сжимая пальцами загривок Волкова. Это кажется, или он уже не такой расслабленный и мягкий, как в самом начале?.. — Чумной доктор объявился, — после продолжительной паузы раздается в ухе. — В костюме. Блядь. — Где вы? Камеры? — Кто-то подменил записи. Судя по всему, пару часов назад. Второй этаж, со стороны восточного входа. — Три минуты. Вадим отключается первым. На этот раз возбуждение охватывает все тело: сжимает в тисках азартной злобы. В кончиках пальцев поселяется мелкой предвкушающей дрожью раздражение. Вадим сует телефон в карман штанов, смотрит на Разумовского. Тот смотрит в ответ, склонив голову чуть набок. Так и подмывает все-таки угандошить Волкова — уйти победителем, показать, что тут эти шуточки не прокатят, не… Собственная несдержанность злит куда сильнее несносной Разумовской морды. Вместо этого Вадим, не дозируя больше силу, снова хватает Волкова за волосы, подтаскивает, едва способного перебирать коленями, вплотную к Разумовскому и швыряет тупой башкой на бедра. Пускай попрощаются. Три минуты, чтобы добраться до парней, минут пятнадцать, чтобы разрулить проблемы. Недолго им осталось. Волков всхлипывает, то ли от боли, то ли от неожиданности, Разумовский охает и ерзает, шире разводя колени, чтобы удержать его в таком положении, не уронить на пол. Рефлекторно дергает руками, но связали его крепко. Осознав тщетность своих попыток, Разумовский проезжается снизу вверх не ненавидящим даже взглядом. Обиженным. Почти снисходительным. — Если кто-то из моих людей... — начинает Вадим, но затыкает себя на полуслове. Боже. Звучит, как заезженная злодейская пластинка. Самому не по себе. Надо собраться. Разумовскому бы закатить глаза, или огрызнуться, или снова начать угрожать, но он даже не смотрит. Больше — нет. Склонившись, он полностью сосредотачивает свое внимание на Волкове, напрочь забывая о Вадиме. Рука на автомате — или на нервяке — тянется к ремню штанов, но Вадим предусмотрительно оставил весь огнестрел за дверью. Во избежание соблазнов. Теперь остается только подойти к выходу и трижды хлопнуть раскрытой ладонью по железной двери. Раздается скрежет в замочной скважине, скрип, и через секунду в проеме показывается осоловевшая морда Славика. — За главного, — отрывисто предупреждает Вадим, — надо отойти. Славик снова кивает. Из отведенных самому себе трех минут остается максимум полторы, но Вадим все же оборачивается. Разумовский не поднимает головы, не отводит взгляда от Волкова у себя на коленях. Вадим сплевывает зубочистку. — Дернется, — кивает Славику, — прострели колени. Дернется еще раз, пристрели Волкова. И, ради всего святого, целься в голову. Живучая тварь. Ничего ему Разумовский не сделает, конечно. Но проверять наверняка все же не тянет. конец