Спасение

Сейшу замечает Чифую еще в рождественской потасовке. Среди грубых и тяжелых тел сражающихся парней он выделяет его — немного тощего паренька с кошачьими глазами и волей к победе подстать своему командиру. Сейшу думает, что он слабак, которому не суждено ни возрождать банды, ни прославиться на весь мир, ни стать сильнейшим или хотя бы уважаемым верхушками. Чифую в его глазах похож на белую ворону среди гопников, особенно если встретить его в будничной одежде после школы. Брелки с драконами и зайцами на его рюкзаке выглядят чересчур славно. Вступив в свастонов, Сейшу замечает его во второй раз и на этот раз с иного ракурса. Чифую кажется ему отчаянным и надежным, тут и их крепкая дружба с Такемичи объясняется. Они слишком очевидно друг друга дополняют, оба странные. Добрые и на голову больные, если против Поднебесья выступают в количестве пятидесяти человек. Но Сейшу на свои выводы после разборок только качает головой, ведь он такой же. Тоже немедля бросается в заведомо проигрышную драку, потому что верит в их временного лидера и человека, что так сильно напоминает Шиничиро. Спустя некоторое время, уже будучи верным членом Токийской Свастики и окончательно разойдясь с Коко, Сейшу признает, что Чифую для него будто отражение себя. Неполноценное, конечно, несколько преломленное или просто чуть менее сломленное. Чифую кажется чуть здоровее, позитивнее. У них и из потерь не равные счета, у Сейшу рекорд — двое человек, у парня с кошачьими глазами — лишь один. «Один, зато какой», — думается ему, Такемичи, Майки и всей остальной Тосве. Баджи пусть не был столь же силен, сколько Доракен, но был человеком уважаемым, внушающим страх и восхищение. А для Чифую он, кажется, был помимо всего еще и особенным. Настолько же, насколько особенным Сейшу может назвать Аканэ, Шиничиро… И Коко. Думать о нем с каждым днем оказывается все тяжелее и одновременно легче. Вероятно, потому что пусть тот и поступал с ним все эти пять лет по-свински, он все еще был любим им и как друг, и как человек. Расставание — это всегда тяжело, а прощаться с мертвецом порой проще, чем с живым. Чифую Сейшу в некоторой степени начинает нравиться, как только последний узнает, что после роспуска Токийской Свастики он начал подрабатывать в зоомагаине. Не то, чтобы Сейшу занимался сталкерством или специально выходил на улицу, чтобы поинтересоваться чьей-либо жизнью, он просто пару раз оказывался именно на этой улице, именно у этого торгового центра, откуда было прекрасно видно Чифую, заботливо ухаживающего за котятами и попугаями. Эта картина запомнилась ему еще надолго; развидеть оранжевый фартук и солнечную улыбку было трудно еще месяц. Сейшу заговаривает с ним лично только когда уверяется в том, что тот не считает его негодяем или злодеем после «веселого рождества». В ответ он сразу получает миллион улыбок и заверений, что все в порядке, все прощены и никто не в обиде за былое, однако «только попробуй навредить Такемичи или моему магазину, и я наколдую тебе недельный запор». Сейшу впервые расслабленно смеется. Чифую оказывается не против сблизиться с ним; от него так и веет неприкаянностью и легким одиночеством. Почему? Он куда больше внимания уделяет безмолвным братьям меньшим и часто с ними разговаривает, обсуждая свои будни. Он ходит на могилу Баджи раз в месяц-два и проводит там по часу, также рассказывая навсегда замолчавшему другу о своих достижениях. Он все больше погружается в вымышленные миры, чаще закупаясь седзе-мангой, а потом ходит целыми днями грустный от того, что ему не с кем разделить восторга. Сейшу его жаль, потому что его состояние ему до боли знакомо. Оно почти идентично. — Что бы ты подумал, если бы тебя поцеловал твой друг? В зоомагазине кроме них никого не находится: посетителей нет, а начальница ушла еще до темных сгустков облаков на закатном небе. Чифую на вопрос реагирует ожидаемо странно: сначала удивляется, а потом с недоверием косится на Сейшу. — Надеюсь, это не предложение. — Нахуй ты мне нужен, — Сейшу отвечает, сонно улыбаясь, от чего его тон не кажется грубым, скорее очень спокойным. — Подумал бы, что мой друг не натурал? — Чифую сначала задумывается, протирая полки с инвентарем, а потом бросает равнодушное. — Бля, я не знаю. Если бы мой друг, — на этом слове он немного тушуется, — поцеловал меня, я бы умер от счастья. Бля. Но я натурал! Баджи — это исключение. Сейшу смеется, подпирая голову рукой. Он сидит на диване, облокотившись на один из подлокотников. Что забыл в этом месте — непонятно, ноги сами принесли его сюда после длительных походов за запчастями с Доракеном. Здесь уютно и тепло. Здесь безопасно. — А почему ты спрашиваешь? — Однажды мой друг поцеловал меня. Воспоминания холодно поглаживают душу и леденят язык. А что, если Чифую только на словах толерантный и сейчас скривится в отвращении? Но Чифую не кривится, только еще больше удивляется и перестает елозить по всем горизонтальным поверхностям тряпкой. — И как? То есть, скорее «почему?». — Потому что я был лицом точь в точь как моя сестра. Сейшу начинает хмуриться, когда губы щекочет незабытая теплота чужого дыхания. — Он что, перепутал? Темно было? — Чифую начинает хихикать и Сейшу подмечает, что ему это очень идет. — Можно и так сказать. Все оставшееся время они молчат и никто не чувствует себя некомфортно. Чифую — потому что занят животными и уборкой, Сейшу — потому что умудрился задремать прямо на диване. В зоомагазине нет камер, а угол, в котором он расположился никак не заметен с улицы, поэтому даже Такемичи и Хина, гуляющие по засыпающему городу, не замечают его, только Чифую машут и показывают «классы». Тот же машет им в ответ, опираясь на швабру и задумчиво наблюдает за парнем, так странно и неожиданно вторгшимся в его личное пространство и будничные заботы. Шрам в треть лица его ничуть не смущает и не отталкивает, он наоборот находит его классным, мужественным, знаком пережитого горя и достаточной воли к жизни. Через несколько месяцев разговоров ни о чем и незапланированных встреч Сейшу понимает, что его здравый смысл послал его нахуй еще когда он цеплялся за Коко. Зависимость от посторонних, не до конца знакомых людей пугает больше, чем та же зависимость от друга детства. Потому что ты не знаешь, чего ожидать, ты не знаком с границами. Но Чифую вселяет уверенность, сильнее чем тот же Майки или Доракен. Примерно как Такемичи. На него хочется равняться. Не во всем, конечно, лишь выборочно. Например, в отношении к жизни, в любви к людям, в заботе об окружающих. Чифую за два месяца успевает накормить Сейшу раз шесть, когда узнает, что тот снова забыл поужинать. Они едят лапшу, обычно каждый по пачке, но иногда и одну на двоих. В последнем случае Чифую резко становится беспомощным и слабым. Это трудно заметить, если не знать, куда смотреть. А смотреть надо на уголки губ, что больше не скалываются в ухмылки, в напряженную переносицу и немного дрожащие руки. Сейшу догадывается, почему, но тактично не спрашивает, не хочет ворошить чужие раны. А Чифую, как только они доедят, снова становится привычным Чифую: шутит свои тематические шуточки, которые понять дано только таким же как и он «отаку», гладит Джейн — черную и игривую кошку — и работает. Много работает, чтобы позволить себе теплые толстовки на зиму, чтобы прокормить котенка, что ждет его дома. В отличие от Коко, для Чифую деньги — способ радоваться и радовать других, и это очень странно осознавать, потому что в глубине души никому не хочется разочаровываться в тех, кто был тебе дорог. Вообще не сравнивать этих двоих для Сейшу оказывается мучительно сложно. Дни летят, сантиметры в росте прибавляются, а вместе и с ними и наступает частичная уголовная ответственность. Их деятельность в банде с каждым прожитым месяцем начинает казаться все более далекой и нереальной, придуманной. Все больше времени у всех уходит на учебу или подработку, Майки вообще не показывается, Коко тоже. Только Мицуя с Хаккаем ходят иногда до бывшего места собраний, чтобы вспомнить «молодость» или просто потренироваться. Чифую все сильнее открывается Сейшу и последнему уже не кажется чем-то странным остаться ночевать у него, когда ему впадлу идти в собственную квартиру. У Чифую дома уютно несмотря на некую опустошенность: родители часто пропадают по несколько дней, в холодильнике редко можно найти свежеприготовленную пищу, куда больше на полках лапши быстрого приготовления и сырой картошки. Только Пикеджей приносит этому месту некую одомашненность, да и фотографии Чифую, висящие у него в комнате на самом видном месте. На них много Тосвы, но больше всего Баджи, и Сейшу думает, что хозяин квартиры был ему куда ближе, нежели чем принято считать. — Интересно, чего люди хотят от отношений? — вслух задумывается Сейшу, когда дождь за треснувшим окном перерастает в ливень. Лампочка на кухне опасно дребезжит и мигает, нагоняя тревогу. — М-м-м, заботы? Ласки. Нужности, — Чифую отвечает как на духу, ни секунды не медля. Для него подобные вопросы что-то вроде «дважды два — четыре». — Все это может дать и дружба. — Даже ласку, по-твоему? Не думаю, что если я буду от нехуй делать обнимать тебя, тебе будет комфортно. Сейшу на это немного обижается, но не подает виду. Чифую, объятия и некомфортно? Увольте. — Ну, ты не пробовал. Дождь продолжает усиливаться и уже опасно атакует стекла, нарушая повисшую тишину. Соседи на верху начинают бегло топать: видимо, закрывают со всех сторон окна, лишая себя проветривания. Чифую смотрит на Сейшу внимательно и непонятно, но точно не брезгливо. Какие процессы происходят в его голове — загадка, достойная любой математической олимпиады. Жаль только, расчетами невозможно предугадать чужие мысли. — Если я обниму тебя, я превращусь в эмо. — Почему? — Потому что мне не хватает прикосновений и… Мне все еще не удалось принять своего одиночества. Мне… тяжело, — его голос едва уловимо дрожит. Сейшу понимает, что они одинаково убиты людьми, что когда-то обещали быть рядом, а потом просто их бросили, каждый по своей причине. И сближаться друг с другом опасно: велика вероятность закончить все точно также, только в два раза неприятней. Сейшу просто вытягивает руки в приглашающем жесте, чувствуя, что это нужно им обоим. Близость. Чифую буквально падает грудью ему на живот и обнимает, обхватывая за талию, сильно-сильно прижимаясь. Побыть слабым порой — лучшее решение во благо сохранности менталки. Едва слышно, но он все же начинает всхлипывать. Чужая квартира больше не кажется Сейшу заброшенной и нежилой, ведь в ней есть человек с самыми настоящими печалями и канувшими в Лету мечтами. Даже гроза за окном больше никого не тревожит, лишь добавляет некой трагичности и уюта моменту. Сейшу гладит Чифую по волосам и уже отчетливо слышит, как тот отчаянно пытается не дать волю соплям. Стул под ними неприятно поскрипывает. С этих пор их ночевки становятся похожими на ритуалы человеческой беспомощности и ласки. Пикеджей все больше купается во внимании сразу двух человек и радуется жизни: «дают — бери, а бьют — беги», — а Сейшу боится признаться сам себе, что снова к кому-то привязался. Боится, потому что весь жизненный опыт вертится вокруг его же подмены кем-то другим, и подозревать Чифую в том, что вместо «Инуи-сана» он видит Баджи, кажется чем-то неправильным, недостойным дружбы. Однажды он даже не выдерживает и задает ему мучавший его долгое время вопрос: — Кого ты видишь во мне? — Явно не принца на белом коне, а что? — ответ режет все страхи и опасения, заставляя Сейшу снова осознать, что Чифую слишком Чифую. Ему хоть бы хны с этими людскими заморочками и драмами, он видит в людях тучек или солнышек и явно не разбираясь в прогнозах спешит помочь всем, кому имеет возможность. — Коконой долгое время видел во мне свою первую любовь… — Сейшу признается в тяжелом, незабытом, не ожидая сочувствия, но надеясь на понимание. — Думаешь, я дружу с тобой, только потому что ты заменяешь мне Баджи-сана? Это обидно. Хотя бы потому что чтобы спутать вас надо быть одновременно и слепым, и глухим. Баджи-сан будет повыше, даже без каблуков. Кстати об этом я давно хотел спросить, почему ты их носишь? Но если не хочешь, можешь не отвечать. А еще Баджи-сан был брюнетом, а ты вон седой почти! Чифую еще долго возмущается, но не забывает заваривать чай и прибираться на кухне. В конце концов свой монолог он заканчивает выводом, что Сейшу совсем глупый и ничего даже в дружеских отношениях не понимает, и вообще «иди-ка ты посмотри что там Пикеджей орет и больше не майся дурью! ишь, нашелся, Такемичи на минималках…». Сейшу на него не обижается, потому что знает, Чифую херни не скажет, а еще намеренно никого задевать не станет. Он всегда говорит то, что думает и безбожно верит во все, что говорит. — То, что Коконой — мудло, не повод считать, что вообще никто в этом мире тебя не ценит. Сейшу замирает в дверях кухни с игривым котенком на руках и жалеет, что не познакомился с этим во всех смыслах кошачьим парнем раньше. Может быть, он мог бы стать его спасением еще тогда, когда только знакомился с чувством безнадеги. — Я не имел в виду… — он не успевает возращить и пояснить, что никогда не считал Чифую неискренним, потому что его (и удобно устроившегося на нем Пикеджея) требовательно обнимают сбоку. — Я знаю. Прости. Сейшу чувствует, что в этих объятиях растворяется куда больше негативных чувств, чем он только может себе представить. В них тепло и спокойно. Чифую сам по себе очень теплый и всегда, сам того не подозревая, дарит людям надежду, чувство значимости. Сейшу обнимает его в ответ одной рукой и чувствует, как по правой щеке стекает одинокая слеза. Если бы Чифую был книгой, он бы обязательно был желтого, лучезарного цвета с мягкой обложкой и красочными рисунками через страницу, а имя ему бы было «Спасение».