Когда лето кончится

      — А когда лето кончится, что с нами будет?       Тощие руки жмутся вокруг напряженной груди, плечи еле ощутимо передергивает от напряжения — такие касания даже сквозь их толстовки всё равно пробирают его до костей. Он ощущает легкое прикосновение меж лопаток. Каминари уткнулся щекой.       — Когда кончится лето? — Хитоши почти перекрикивает ветер, но знает, что Денки всё равно его услышал. Чувствует, как тот губами улыбается ему в толстовку и сжимает крепче.       Хитоши пытается отрезвляюще крепче схватиться за байк — в правой руке до побелевших костяшек сжимает ручку, слыша, как отзывается машина рёвом и как хлестает ветер по лицу — вдохнуть почти невозможно, глаза слезятся от набравшей скорости, он, беззвучно задыхаясь, смеётся — большим пальцем левой руки он щелкает по переключателю, фары загораются галогеновым светом, в пролетающем под ногами асфальта отсвечивая от вылизанных камней в мазуте.       Каминари тоже смеётся — жмурится от пробивающего адреналина, чувствует под ладонями сотрясающуюся грудь и сжимает только крепче, ближе — чувствует тепло и утыкается носом куда-то в затылок. Фиолетовые вихры пахнут солью, горячей кожей, порошком и пылью — он ведет носом чуть выше по волосам и ухватывает в этом потоке еле слышимый запах кислого кофе — Шинсо весь состоит из горячей пыли, нагретой солнцем на позабытой книжной полке, мерзким растворимым кофе, когда чужие зубы на вкус кислые, а кончик языка горький, и порошком, отдающим химозой и неясной, спирающей свежестью.       Хитоши пробирает до кончиков пальцев и неожиданно становится действительно и дышать тяжело, и жарко очень — он скидывает скорость, Каминари позади замолкает, и байк останавливается через бесконечную минуту у белой полосы обочины. Хитоши оборачивается, нервно слезает с мотоцикла, чтобы сесть обратно уже лицом к парню и протянуть к его щекам свои пыльные руки — Каминари смотрит оленьими глазами, Шинсо гладит большими пальцами россыпь веснушек и закрывает глаза, целует, целует-целует-целует так необычно и нежно, как, словно, никогда и не было, и Каминари почти не может дышать. Ладони скользят по сухим, выгоревшим от жаркого солнца светлым волосам, сминают их, сжимают меж пальцев и тянут на себя, ближе — Каминари совсем не сопротивляется, тянется за Хитоши, ведомый его зажмуренными глазами и кислыми губами, падает тому на грудь, а он ловит и скользит горячими ладонями по желтой толстовке, сжимая в своих руках так, что Денки сам жмурится и отстраняется, лицом утыкаясь во взмокшую шею, хлопая того ладонью по бедру.       — Придушишь, придушишь, я тебе говорю... — Шинсо снова беззвучно смеется, сотрясаясь грудной клеткой, и расслабляет хватку, целует в волосы и гладит ласково по спине, словно кота бездомного на своих руках. Каминари прикрывает глаза и думает о том, как же ему неудобно сейчас и жарко, как же он хочет привалиться в общагу, под кондиционеры, открыть балконную дверь пролезшему сквозь оконные пролеты на своих лентах Шинсо и снова — целоваться-целоваться-целоваться, самозабвенно, с чувством и толком, с долгими объятиями под прохладным одеялом — запускать руки под чужую растянутую футболку, очерчивать пальцами вздымающиеся мышцы, кусать за плечи под тихое шиканье и нулевое сопротивление, разлизывать соленую кожу и улыбаться. Утягиваться в объятия, закидывать ногу на чужой тёплый бок, чтобы большая холодная ладонь обязательно поближе его подтянула, подхватив под коленом, чтобы поцеловали в лоб и уткнули в грудь, мол, спи давай, бестолочь, завтра с первой пары, Айзава нам пиздюлей навставляет, и, вообще, ты домашку не сделал, вот уж сам выкручивайся, списывать не дам.       И хочется, чтобы на утро они обязательно проспали, чтобы Шинсо обязательно подсунул свою тетрадь с домашкой к нему в рюкзак, чтобы рвано целоваться в ванной, нервно натягивая измятую форму, брошенную ночью куда-то, но явно не в шкаф, чтобы одна зубная щетка на двоих, и хоть наступи конец света, но Шинсо все равно упрямо шел на кухню, наливал себе кофе и выходил с этой черной мерзостью из корпуса, по пути до класса выпивая всю кружку, закидывая пустую себе в рюкзак, где обязательно пара оставшихся капель растекутся по тетради, а чужой язык снова будет горьким-горьким — как горький шоколад, как сухой горячий воздух, как его укусы на бедрах, как обжигающий песок, нагретый солнцем, и как его стиральный порошок, отдающий химозой и неясной, спирающей свежестью.       Шинсо утыкается в чужую макушку носом и вздыхает так спокойно-спокойно.       — С нами? — его голос хрипит, словно бы он его сорвал, словно бы он хотел соврать, словно бы всё, что происходит в полутьме — простой мираж, — С нами всё будет хорошо.