Микаэль и его (не)обычная история из жизни

Ⳡⲁⲥⲧь 2 — Знаешь, мой мальчик, если бы я себя чувствовал лучше, пришлось бы послать за доктором! — Старик сам себя рассмешил. Он стал хихикать, как сумасшедший. Наконец отдышался и спросил: — А почему ты не на матче? Кажется, сегодня финал? — Да. Но я только что вернулся из Нью-Йорка с фехтовальной командой. Господи, ну и постель! Настоящий камень! Он вдруг напустил на себя страшную строгость — я знал, что так будет. — Значит, ты уходишь от нас? — спрашивает. — Да, сэр, похоже на то. Тут он начал качать головой. В жизни не видел, чтобы человек столько времени подряд мог качать головой. Не поймешь, оттого ли он качает головой, что задумался, или просто потому, что он уже совсем старикашка и ни хрена не понимает. — А о чем с тобой говорил доктор Термер, мой мальчик? Я слыхал, что у вас был долгий разговор. — Да, был. Поговорили. Я просидел у него в кабинете часа два, если не больше. — Что же он тебе сказал? — Ну… всякое. Что жизнь — это честная игра. И что надо играть по правилам. Он хорошо говорил. То есть ничего особенного он не сказал. Все насчет того же, что жизнь — это игра и всякое такое. Да вы сами знаете. — Но жизнь действительно игра, мой мальчик, и играть надо по правилам. — Да, сэр. Знаю. Я все это знаю. Тоже сравнили! Хороша игра! Попадешь в ту партию, где классные игроки, — тогда ладно, куда ни шло, тут действительно игра. А если попасть на другую сторону, где одни мазилы, — какая уж тут игра? Ни черта похожего. Никакой игры не выйдет. — А доктор Термер уже написал твоим родителям? — спросил старик Спенсер. — Нет, он собирается написать им в понедельник. — А ты сам им ничего не сообщил? — Нет, сэр, я им ничего не сообщил, увижу их в среду вечером, когда приеду домой. — Как же, по-твоему, они отнесутся к этому известию? — Как сказать… Рассердятся, наверно, — говорю. — Должно быть, рассердятся. Ведь я уже в четвертой школе учусь. И я тряхнул головой. Это у меня привычка такая. — Эх! — говорю. Это тоже привычка — говорить «Эх!» или «Ух ты!», отчасти потому, что у меня не хватает слов, а отчасти потому, что я иногда веду себя совсем не по возрасту. Мне тогда было шестнадцать, а теперь мне уже семнадцать, но иногда я так держусь, будто мне лет тринадцать, не больше. Ужасно нелепо выходит, особенно потому, что во мне шесть футов и два с половиной дюйма, да и волосы у меня с проседью. Это правда. У меня на одной стороне, справа, миллион седых волос. С самого детства. И все-таки иногда я держусь, будто мне лет двенадцать. Так про меня все говорят, особенно отец. Отчасти , это верно, но не совсем. А люди всегда думают, что они тебя видят насквозь. Мне-то наплевать, хотя тоска берет, когда тебя поучают — веди себя как взрослый. Иногда я веду себя так, будто я куда старше своих лет, но этого-то люди не замечают. Вообще ни черта они не замечают. Старый Спенсер опять начал качать головой. И при этом ковырял в носу. Он старался делать вид, будто потирает нос, но на самом деле он весь палец туда запустил. Наверно, он думал, что это можно, потому что, кроме меня, никого тут не было. Мне-то все равно, хоть и противно видеть, как ковыряют в носу. Потом он заговорил: — Я имел честь познакомиться с твоей матушкой и с твоим отцом, когда они приезжали побеседовать с доктором Термером несколько недель назад. Они изумительные люди. — Да, конечно. Они хорошие. «Изумительные». Ненавижу это слово! Ужасная пошлятина. Мутит, когда слышишь такие слова.