не рыцарь

      На самом деле, Сайрус помнит многое - едва ли не все. Воспоминания прошлого заполонили его голову, не предоставляя и крохотной возможности избавиться хоть от каких-нибудь образов. Он бы с удовольствием позабыл о мелодии стали, криках раненных на поле боя, тошнотворных запахах крови и гниющих останков, которые забивают удушливо и так привычно легкие - сил уже нет удивляться или ужасаться. Ко всему можно привыкнуть. Даже к трупам и зверствам, на которые способны люди. Сайрус родился рыцарем, эта судьба была уготована ему с момента зачатия, выткана по полотну его жизни, и потому с самого детства ему довелось увидеть множество того, чего ребенок, по сути, видеть не должен. Но он был сыном рыцаря и ребенком никогда не был. Ему не закрывали ладонями глаза при виде распростертых трупов - истерзанных и распотрошенных, не отводили куда подальше от разгромленных сожженных поместий, где покоились покрытые пеплом посеревшие кости, не закрывали собой от чужих рук - лишь вкладывали в ладони меч и толкали навстречу опасности, называя это уроками жизни или попыткой закалить слабого мальчика. По ночам, лелея собственную боль, Сайрус честно пытался поверить, что это ему все во благо, но это оказалось настолько сложно, что он решил просто забыть. Прикрыть пышными словами «долг, обязанность, цель жизни» и забыть. Так становилось легче.       Годы шли, боль лишь усиливалась. Долгие отлучки из замка ради очередных убийств, холодный образ отца с не менее ледяными, лишенными и толики любви репликами «я горжусь тобой», знаки отличий, тяжесть доспехов и меча, встающие перед глазами виды убитых им людей. Для этого он был рожден, тщетно напоминает себе Сайрус. Для рыцарских турниров и шумных восхвалений, славы бравого воина и поля брани, для кровавой, беспощадной, жестокой человеческой войны. Но хватает одного только надломленного взгляды Летты, чтобы стереть все установки и ухищрения, с помощью которых юноша пытается обо всем позабыть.       Принцесса - тогда еще принцесса - не глупая, знает прекрасно, ради чего он уезжает к дальним рубежам или вовсе в другие страны, и почему возвращается изможденный, с новыми шрамами на успевшей загрубеть коже. Понимает, что руки Сайруса, созданные для музыки и мирных дел, руки, покрывшиеся мозолями и тонкими росчерками от чужих ударов, запятнаны кровью, скорее даже - утопают в ней. Но все равно как в детстве берет его ладони в собственные и с болью смотрит на потухшие карие глаза друга, в которых, помнила она, раньше плескалась безграничная в своей свободе жизнь. Сейчас - безразличие и серьезность. Сайрус научился быть рыцарем, Летта принцессой - нет. Сайрус подчинился строгим словам отца, Летта же не смогла. Это и стало причиной всего.       Сайрус ощущал себя усталым, словно на его плечах лежали вековые события, но на деле он отпраздновал лишь девятнадцатую весну в походе на северные народы. Возвратившись в родное королевство, он встретил не ставшие привычными рукоплескания и похвалы за убийства, а траур. Принцесса исчезла. Принцесса, которую он обязан был защищать ценой собственной жизни, исчезла, пока Сайрус завоевывал северные земли для короны. В общем-то, никаких иных вариантов для него не оставалось. Не задерживаясь для очевидных приказов, рыцарь отправился на спасение своей Принцессы из беды. Был ли у него другой выбор?       Не думать ни о чем. Не размышлять. Принимать без вопросов все приказы отца и Его Величества. Не подвергать сомнению их выборы. Брать на себя ответственность. Убивать, вести отряды, пытать, завоевывать города и области, сжигать, совершать все грехи ради процветания короны - так привычно и уже даже не тяжело. Для жалости у него в сердце места давно не осталось. Искривленные в боли лица и проклятия, которые хрипят его жертвы, восстают во снах, но в реальной жизни они не должны никак влиять на него. Ведь он, все-таки, рыцарь королевства - без сердца и сострадания.       Это был провал. Семейная реликвия оказалась бесполезным куском металла, красивым, искусно изготовленным, однако абсолютно пустым - он не мог даже пореза оставить, не то что отсечь конечности или войти глубоко в тело, пронзая органы. Сайрус знал, понимал интуитивно, что от меча толку не будет, но слишком привык подчиняться во всем отцу. Как оказалось, это стало его спасением. Взяв он с собой привычное обмундирование, в городе монстров ни одного живого существа не осталось бы - не помогла бы даже могущественная магия коварной ведьмы Веспер. Одна колдунья не могла помешать ему, это он узнал на собственном опыте - скольких одаренных людей он убил за свой недолгий век из-за антимагической политики королевства? И не сосчитать. Все они были лишь людьми - также ощущали боль, также просили пощады, также постепенно затихали, захлебываясь кровью и горькими криками в сторону убившего их рыцаря.       Сколько?.. Сотни, тысячи? Дети, мужчины и женщины, беременные и старики, калеки и больные, люди и монстры - сколько таких жертв проклинают его там, за гранью, надеясь, что их убийца умрет самой мучительной смертью? Скольких людей он оставил без семьи, возлюбленных, друзей? Скольких предал мукам и пыткам? Скольких?       …Вздрогнув, Сайрус просыпается. Комнату заливают неясные лиловые сумерки, в доме, на всех этажах, по всей территории, поселилась тишина, однако он слышит и видит - надрывный плач, багровые пятна на холщовой ткани, уродливая линия по детской хрупкой шее. Тело покрывает холодная испарина, и Сайрус, задыхаясь, прячет лицо в ладонях - надломленно и совсем жалко.       Он помнил. Молодая женщина родом из далеких туманных равнин, среди которых поселились ростки бунта против короны. Плача, она молила не за себя даже - за детей. Два ребенка, золотоволосые мальчик с девочкой, смотрели на него - такого же золотоволосого парня с тяжелым мечом в руках - озадаченно, не понимая, почему их добрая и строгая мать стоит перед ним на коленях, склоняясь в низком поклоне. Не понимали и того, почему в чужих карих глазах, в которых по умолчанию блистать улыбка должна, поселились одни безразличие да мертвая пустота. Лишь когда Сайрус, не слушая сбивчивых рыданий женщины, без колебаний взмахнул оружием, дети зарыдали.       Первым он убил мальчика, следом - девочку. Уже спустя пару часов жалкая лачуга с трупами семьи была объята пламенем, как и все остальные дома. Блики огня отображались на доспехах рыцарей, и парень, изменяя собственным традициям, остановился на несколько минут, разглядывая, как разрушенное поселение с мертвыми телами селян на улицах исчезало в жадном костре королевской жестокости. После он повернул лошадь и отправился вслед за отрядом.       Он понимал, что поступал неправильно. Но еще лучше понимал, что этим детям с золотыми волосами и молочной кожей обязательно найдут применение. Если не ублажение какого-нибудь похотливого богатого ублюдка, так на донорство или в рабство. А уж об их матери и говорить нечего - больно смазливое у той было лицо. Судьба у людей из порабощенных народов всегда одна и та же. Как ему поступать иначе - Сайрус не знал.       Лица тех детей преследовали его уже третий год. В детской невинной внешности Сайрус угадывал самого себя - тот же оттенок волос, те же упрямо сжатые губы, тот же всепоглощающий страх. Таким он был до того, как отец ударами и словами вбил в него послушание, уважение, принятие собственной судьбы. Таким он был в те времена, когда играл на флейте и смеялся свободно вместе с той поразительно красивой и доброй девочкой, еще не скованной кандалами долга перед народом.       Понимая, что уснуть ему сегодня больше не удастся, Сайрус встает с постели. Не помешало бы проверить сад.       — Глупый ты, Сайрус, - руки у Летты удивительно теплые, ласково касаются головы, перебирают пальцами светлые пряди. Парень, не ощущая в себе никаких сил, устало прикрывает глаза и просит про себя - хотя бы на пять минуток позвольте показать откровенную слабость.       — Не тебе меня в этом корить, - в последнее время Сайрус начал осознавать, что именно перед ней - той, кому приносил клятву защищать, кому должен был внушать ощущение безопасности одним своим присутствием - он не чувствует себя обязанным быть сильным и стойким. Не стоило отводить глаза, чтобы не пугать мертвой пустотой, о которой шептались придворные во время недолгих дней жизни в замке, пытаться выдавливать из себя искуственные всплески эмоций, опустошая себя до конца. Можно было просто безмолвно присутствовать рядом, греясь в чужой теплоте.       — Почему же? - в голосе у девушки, слышит он, проскальзывают лукавые нотки. - Мы с Веспер помолвлены уже несколько месяцев. А ты, как прибыл в город…       — Это другое. Йен, он… Впрочем, это не имеет особого значения.       — В последнее время ты совсем затих, - грустно говорит Летта, касаясь тыльной стороной ладони его лба. Сайрус открывает глаза, глядит вверх - выражение лица подруги настолько тошнотворно обеспокоенное, что ему хочется отсюда сбежать. Но Летта решает проблему, не ведая о ее существовании, мягко отстраняясь и вставая с дивана. - Обрываешь фразы на половине, совсем никуда не выходишь, весь день только и делаешь, что сидишь молча в саду. Неужели тебе здесь так плохо?       — Знаешь, я иногда скучаю, - бросает без особых раздумий Сайрус, разглядывая нехитрый узор на канареечно-желтой юбке девушки. Летта застывает посреди комнаты.       — Как вообще можно скучать по той жестокости?       Очередной провал. Не чувствуя никакого желания исправлять оплошность, юноша рассматривает застывшую фигурку бывшей принцессы. Так - с сжатой в ладонях тканью юбки, дрожащим неверящим голосом, напряженными плечами - Летта выглядит совершенно беззащитно. Раньше бы это вызвало у него прилив нежности, однако в нынешнее время… Сайрус приподнимается на локтях и устало объясняет:       — Там, на передовой, совсем нет времени на раздумья. То бои на весь день, где думаешь только о том, как бы избежать смерти, то попытки выстроить хоть какие-то планы, чтобы твои отряды не умерли так бессмысленно. Весь день занят - проверяешь рыцарей и оруженосцев, следишь за лагерем противников вдалеке, отправляешься на разведку. Когда приходишь в свою палатку - проваливаешься в пустоту спустя пару секунд. Никаких снов.       — Тебе снятся кошмары?       Конечно же, Летта выхватывает из его монолога лишь одну, самую важную по ее мнению мысль. Сайрус отводит взгляд от того, как требовательно выглядит девушка - так и рвется помочь, не думая даже, что помощь эта может пойти во вред. Он лениво осматривает комнату - фарфоровые чашки с ароматным вишневым чаем, пирог из огнёвника, который Летта все же научилась печь, пусть и не без помощи Веспер, тяжелые занавески, не впускающие в комнату последние лучи закатного солнца. Парень тянет с ответом, продолжая рассматривать успевшую стать знакомой до каждой мельчайшей детали комнату и теребя грубый деревянный браслет на жилистом запястье. Потом, все же, выдыхает еле слышно, так и не решаясь поднять глаза:       — На самом деле, да. Давно.       — Насколько давно? – спрашивает только Летта. Обстановка в комнате резко становится невыносимо некомфортной, он, конечно, может оборвать беседу на полуслове, сбегая в очередной раз от собственной личности, но кому от этого станет легче?       — С моего первого похода.       — Семь лет… и за это время ты ни разу не сказал мне об этом?       — Это самая малая плата, - отводит взгляд Сайрус.       Синева по кусочкам окутывает каждую деталь скудно обставленной комнаты - отпечатки ее можно отыскать в затронутой полумраком смятой постели, на белой оголенной коже, в свете последних холодных сумерек становящейся мраморной что по цвету, что по ощущениям, среди брошенных бумаг о счетах и заказах. Синева постепенно парализует комнату, которая никогда особой оживленностью похвастаться и не могла. Мертвая тишина и застывший владелец дома, мыслями находящийся где-то далеко от ведьминого города, среди агонии и кровавой бойни, никогда не способствовали исчезновению пыльного присутствия смерти. Впрочем, эта данность мало кого волновала. Будто бы могла, когда гостями дома являлись бывший здесь набегами Йен и скучающая, чересчур любопытная Нелл. Что взять с доктора, безразличного к нему, и маленькой девочки? Сам Сайрус был бы не против исчезнуть в мертвизне дома, потеряться в удушливом ощущении чужого места, своей непричастности и лишности.       Небо темнеет. Холодная синева на пару с мраком продолжает заливать комнату, делая ее еще более неприветливой и угрюмой, чем она есть на самом деле. Хозяин комнаты мечется в постели от беспокойного сна - веки его дрожат, а губы продолжают шептать одно бесконечно глупое и бессмысленное слово, звучание которого становится ненавистно после тысячного, миллионного его произношения.       Сайрус вновь видит всех их. Печальных и испуганных, яростных и удивленных, не понимающих своей смерти и проклинающих убийцу. Лики мелкают перед взором вереницей вины - капитан отряда враждебной страны, старик, казненный за оскорбление королевской семьи, девчонка-партизанка лет семи. Они продолжают навещать не-рыцаря даже после своих смертей.       Просыпается он, когда его тянут за ворот рубашки и грубо встряхивают. Сайрус открывает глаза, хватается ладонями за чужие запястья, ошалело и несколько испуганно глядя на смутно виднеющееся в темноте лицо. После очередных кошмаров разум неумело хватается за детали, пытаясь осмыслить ситуацию, но слезы, застлавшие глаза, мешают его попыткам. Спустя невыносимо долгие секунды грубый голос приводит парня в подобие чувства:       — Долго еще собирался скрывать это? - в холодном тоне недовольство заметно лишь благодаря рокочущим ноткам, из-за которых в подсознании Сайруса что-то неуловимо щелкает. Йен смотрит на него сверху вниз, обыкновенно лишенное ярких эмоций лицо искривлено в гримасе едва сдерживаемой злости, руки же все никак не отпускают одежду парня, заставляя его приподниматься в постели. Чувствуя, как больно впивается ворот в кожу шеи, Сайрус пытается отстраниться сам, отстранить руки, но Йен смотрит на него темными глазами, ожидая ответа, так что ему больше ничего не остается.       — Скрывать... что? - голос предательски срывается, не собираясь помогать хозяину скрыть отчаянное положение. Но, в общем-то, в любом случае шанс у Сайруса был мал изначально - лицо Йена, мешающееся с чертами убитых им людей, заставляет сердце трепыхаться в груди так, будто вместо крови у него по жилам течет тягучая смола.       — У твоей подруги чересчур длинный язык. Собирался вскрыть себе вены или дотянуть до смерти от слабости?       — Йен... не неси чушь, - пытается притвориться Сайрус. Растянуть губы в кривой ухмылке, скрыть страх под слоем нахального самодовольства, насмешливо фыркнуть и взглянуть прямо, будто ощущение того, что он не то чтобы умирает, а скорее потухает, попросту отсутствует. Йен продолжает смотреть без тени улыбки. - Это всего лишь плохие сны.       — На протяжении семи лет, - уточняет парень. Сайрус не может прочитать ни одной эмоции и ни одной мысли, из-за чего становится все неуютнее и в какой-то степени страшно.       — Это нормально, хорошо? Я убивал. Своими руками убивал людей, которые совершенно не заслуживали смерти. То, что они не приходят ко мне в реальности - уже хорошо, не сойду с ума, как другие рыцари.       — Решил, что боль искупит грехи?       Гнев вспыхивает спичкой где-то внутри и быстро распространяется, захватывая сознание. В изгибе губ Йена он видит пренебрежение, в словах - то ли жалость, то ли презрение, и эти размытые чувства заставляют Сайруса грубо, со всей силой бывалого воина, еще не забывшего поле битвы, оттолкнуть от себя мужчину. В глазах Йена мелькает растерянность, а после комната погружается в оглушительный звон - то падают с комода вазы и стаканы.       — Не тебе меня обвинять, - шипит парень, вскочив на ноги и медленно, ближе с каждым словом, подходить к доктору. - Ты не бывал там, среди бесконечных смертей. Тебе не приходилось брать на себя грехи своего короля и своей семьи. Ты не знаешь ничего, так что не смей думать, будто имеешь право хоть как-то осуждать меня!       Последние слова Сайрус выплевывает едва ли ему не в лицо, приблизившись вплотную. Йен всю пламенную речь понятливо молчит, понимая, что на любое слово он лишь больше вспылит, а там недалеко и до драки. Он сам не до конца осознает, для чего практически в полночь понесся к нему домой, выслушав ищущую советов Летту - почувствовал, что ли, тревогу, или так силен был испуг за парня? После долгой сбивчивой речи девушки, сводящейся к тому, что Сайрус на протяжении семи лет видит кошмары и скучает по войне, постепенно затухая в городе Веспер, Йена объял настоящий страх. Покладистый в последнее время характер бывшего рыцаря он списывал на усталость от долгой работы в саду, ни на секунду не поверив в то, что Сайрус только и делает, что находиться рядом с кустами, а потом появлялись и свои дела - то мать Нелли навестить, то кто-нибудь ожог получит, а там и пятое-десятое, после чего в голове мыслей не остается совсем. Вот и дошел до того, что не заметил явных суицидальных тенденций Сайруса - неудивительно это было вместе с сотнями трупов, следующих за ним по пятам. Йен таких встречал немало, но столь тоскливо на душе становилось только из-за Сайруса.       — Ты прав, я не знаю, что такое война, - тихо начинает Йен, не пытаясь оттолкнуть от себя парня, а лишь глядя в ответ. Карие глаза Сайруса уже свободны от гнева - они, как обычно, подернуты горькой смесью пустоты, печали и усталости от жизни. - Но я понимаю, каково это - нести на себе вину за чужие смерти. Мои пациенты умирали. Не один и не два раза, а гораздо больше. Я не буду врать, будто помню каждого из них, но накладывать на себя руки по этой причине я считаю эгоистичным поступком. Кому станет легче, если я умру? Только мне. В память о них я могу лишь продолжать пытаться спасать остальных.       — Ха... конечно, ты же доктор, - совсем невесело коротко смеется Сайрус, отпуская из хватки Йена. Парень отходит от него, не обращая внимания на то, как задел несколько небольших осколков по пути, и прислоняется к стене, сползая по ней на пол. Спустя пару минут он спрашивает у него: - Как мне искупить свои грехи? Я не врач. Я знаю только то, как отбирать жизни, но не спасать.       — Ты никогда их не искупишь, - Сайрус дергается от его слов словно от удара. - Как и я не искуплю свои. Но... разве тебе обязательно продолжать быть рыцарем? Точно так же, как и отбирать жизни, у тебя получается выращивать растения, не забыл?       — Ты предлагаешь мне приравнять их жизни к растениям?       — Не утрируй, - морщится недовольно Йен. Подумав, он присаживается рядом с парнем - плечом к плечу, не пытаясь заглянуть тому в лицо, а смотря вперед. Сайруса бьет крупная дрожь, но слез от него он увидит вряд ли - будто остались они еще. - В одном я уверен точно - смертью ты ничего не исправишь, а лишь оставишь за собой еще больше проблем. Летта, Нелли, Эра, даже госпожа Веспер... Нехорошо давить на вину, но ты и сам понимаешь, что я имею ввиду.       Себя Йен, понятное дело, не упоминает. Ему бы разобраться прежде со всеми своими чувствами, а не обещать чего-то невнятно и давать зыбкую надежду на спасение - впрочем, Сайруса, кажется, сейчас это волнует в последнюю очередь.       — Разрушу еще больше жизней, если убью себя. Это, пожалуй, жалко - даже уйти достойно не могу.       Сайрус закрывает глаза, чтобы не увидеть ненароком в чужом взгляде пренебрежение или, что хуже, жалость. Раньше все было не так. Раньше его называли первым мечом королевства и встречали как свое спасение, свою последнюю надежду, хотя на изнанке, конечно, кроилось совершенно иное - жалящие слова о цепном псе, который по приказу короля хоть ребенка убьет, хоть невиновных отправит на плаху. Как бы рыцарь не пытался оправдать себя, у него никогда это не получалось. Он всегда делал только то, что должен был, и убийства числились в этом бесконечном списке - Сайрус, правда, ничего не мог изменить. Он был обязан делать все это как наследник своего отца и защитник королевства.       Как Сайрус, парень, играющий на флейте, друг Летты и обычный человек, он обязан был сделать только одно - сбежать, пока все не обернулось таким плачевным образом.       — Самое важное - это то, что ты разрушишь собственную жизнь. Я раньше не сталкивался с подобным и не знаю, как помочь тебе, какие правильные слова подобрать, но... это ведь страшно, не так ли? Пока ты жив, у тебя есть возможность исправить все. Абсолютно все.       — Я не могу, - глухо отзывается парень. Синева предстоящего рассвета заливает комнату и освещает сгорбленную фигуру, делая Сайруса одновременно самым беззащитным существом на свете и - удивительно - показывая Йену, насколько силен этот юноша, если до сих пор остается в живых. - Я не могу исправить их смерти. Ничем. Даже вырастив тонны растений, которые пойдут на лекарства и пропитание этого города. Я постоянно вспоминаю их. И я гадаю, почему все они мертвы, а я остался в живых. Почему меня прославляли за их смерти, а не казнили. Где этот чертов милосердный Бог, который должен был защитить их и покарать меня?       Сайрус отчаянно желал смерти, не видя иных способов искупить убийства.       Йен так же, как и он, не был способен отыскать других вариантов. Но что-то внутри него яростно противилось одной только мысли о том, что Сайруса может не стать. Это не было нежностью или преданной любовью, их отношения, на деле, и не располагали к чему-то подобному, но отчего-то становилось невыносимо тоскливо, стоило осознать, какую ношу на себе нес все это время Сайрус. Йен мало знал о его прошлом, однако о многом догадывался - вряд-ли ведь обычного оруженосца, не побывавшего на настоящей войне, отправили бы спасать королевскую особу. Вряд-ли бы защитником принцессы мог быть человек, не знающий, что такое долг, жестокость и смерть. Наверняка, в прошлом Сайруса найдется множество несчастий и чего-то, что не раз ломало его и разрушало до самого основания. Например - убийства людей. Как врач, который видел то, как медленно умирали люди, как исчезали целые миры, заключенные в человеческой оболочке, и рвались многочисленные связи, оставляя родственников и близких в одиночестве, наедине со своим горем, он мог понять, что видеть подобное с ранних лет и, тем более, быть причиной этого - далеко не самое легкое бремя на этом свете. Сайрус же жил с этим. По ночам видел лица убитых им людей, ощущая жгучую вину, вставал каждое утро, осознавая, что его попросту не должно существовать, и пытался продолжать жить.       Не проговорись Сайрус Летте о своих кошмарах, не приведи этот пустяк к тому, что он слепо доверил ему все свои тайны и страхи - спустя сколько недель или дней они бы нашли его мертвое тело?       Хотя, важнее было то, на сколько Сайруса хватит теперь. Ведь у Йена не было ни одной идеи, как остановить его.       Йен молчал, не зная, какие слова подобрать, да и стоит ли, если сам не был уверен, что такой человек, как Сайрус, имеет право на дальнейшую жизнь. Если откинуть в сторону личные чувства, он прекрасно понимал, что далеко не каждый человек или монстр заслуживает второй шанс, шанс на искупление. Йен не был судьей, но судьями были все те люди, которых бывший рыцарь лишил семьи, друзей и возлюбленных, и даже если он навечно захоронит себя в городе Веспер, совесть и вина все равно продолжат разъедать его сознание и без посторонней помощи. Сайрус сам был своим палачом.       И молчание Йена для Сайруса стало лишь подтверждением этих мыслей.