Х for Ксино

От каждого кирпичика административной башни Антиса так и разило магией. С высоты пятьдесят четвёртого этажа Ксино смотрел вдаль, удивляясь, как ощутимо разнились тёплые субтропики империи Мефиса и такое родное, оставшееся, казалось, далеко позади, Темнолесье. Величественные кроны тысячелетних деревьев поднимались высоко-высоко, и лишь здесь, в Антисе, открывали землю небесному светилу. Говоря по правде, и земли тут было немного: большую часть Антиса занимал всемирно известный магический университет, ректор которого, по велению судьбы, оказался отцом стоодиннадцатилетнего жреца Ксино. Ксино искренне ждал этой встречи с того самого момента, как один старый архимаг, приметив его среди остальных присутствующих, решил поинтересоваться его, Ксино, родством. Очень важный и не менее скучный политический съезд, быстро вогнавший Ксино в дремоту, казалось, ничто не способно было сделать хоть немного интереснее в его глазах — разве только Мефис с Барроганом в паре станцуют вальс прямо в центральном зале под аплодисменты съехавшихся с дальних далей баронов, наместников и всяческих герцогов. Ксино не слишком понравилось ощущать себя аксессуаром Брана Синклера вроде позолоченной трости или того же фамильного перстня, который кровь из носу необходимо взять с собой на подобное мероприятие исключительно для поддержания лица, но интерес был удовлетворён, Бран — доволен, а значит очередное адамантитовое дерево в семейной роще не вызвало бы у главы семейства ожидаемый сердечный приступ. Именно обо всём этом думал Ксино в тот момент — о недооцененности эскорт-услуг, Лордах Судьбы в страстном танце и других не менее глупых вещах, когда старик-архимаг подошёл к нему и старшему Синклеру поздороваться. Но подошёл не ради чистых формальностей, не ради бессмысленных разговоров о погоде и ценах на платину, а исключительно из простого человеческого, или, всё-таки, вечно тяготеющего к новой информации, магического интереса. Что можно увидеть на лице у выросшего при храме сироты, которому ни с того ни с сего задают вопрос о том, кто его родители? Растерянность, скорбь, разочарование? Ксино не знал, какие именно эмоции можно было прочитать тогда по нему, когда, потупив взгляд, произнёс: «Я и сам бы хотел знать ответ на этот вопрос». Возможно всё началось даже раньше. Ксино ждал с тех пор, как всезнающий принц, он же бог Аркезурагар, ответил ему на спонтанный вопрос о его несостоявшейся семье. Ответил уклончиво, не вникая в детали, — зачем рассказывать смертному всю правду на ровном месте? Ждал, перечитав десяток архисложных книг об энергетических отпечатках кровного родства на ауре — подумать только, зачем Жерар хранил у себя такие вещи? Ждал, вечерами вдыхая тёплый воздух из окна в своей комнате дома Синклеров, не отрываясь от пыльных томов и потёртых манускриптов, изредка поглядывая на подоконник. Ждал он тогда сову с волшебным письмом из Антиса, или как там ещё присылают их директора магических университетов своим ученикам? Он был почти уверен, что читал такое в одной книге. Вот только сова всё не прилетала и не прилетала, а заветное письмецо оказалось в его дрожащих не столько от волнения, сколько от переутомления руках, которые весь прошлый день лечили, перевязывали, отскребали останки сопартийцев от останков их же доспехов, снова лечили, разбирали по пространственным карманам истекающее алой кровью драконье мясо… Короче говоря, момент тогда был не самый подходящий, хоть и торжественный. Пара рюмок крепкого алкоголя в момент разморила его, а пришедшие хмельные сны о чарующем магическом городе настолько заволокли сознание, что конверт с заветным письмом так и не был распечатан до следующего утра. Ксино тяжело вздохнул, признавшись себе, что он ждал этой встречи с тех самых пор, как осознал, что у детей бывают родители, а у него, как и у большинства детей храма Манары, их не было. Многие из них спокойно приняли этот факт, Манара стала их богиней-матерью, но для Ксино она было кое-кем совершенно иным. Ксино в очередной раз попытался вспомнить, когда и почему он бросил пить — тщетно. Взгляд потянулся вдаль, вглубь векового леса, на северо-восток, где в неделе пути, укрывшись темнолистыми кронами, стоял маленький, но гордый оплот фейской культуры. Храм Манары всегда казался ему тем самым местом, вернувшись в которое он снова окажется дома. Жрецы и жрицы, с химерными тёмно-фиолетовыми рисунками на лицах, бесконечные циклы молитв, медитаций и умиротворения. Прекрасная и величественная Манара, владычица этих земель и королева его сердца. Манара всегда казалась ему далёким, недостижимым символом, идолом для поклонения — и вот она говорит с ним на равных. Призадумавшись, Ксино понял, что совершенно её не знает. Вожделея образ своей прекрасной архифеи издалека, он абсолютно растерялся, оказавшись с ней на одном уровне. Единственная из всех, кто принял Ксино более-менее тепло. От остальных же жрецов веяло ощутимым холодом и неприязнью. Увидев то, что не видели жрецы и жрицы храма, познав древнейшую историю фей, Ксино стал для них отступником веры — не заблудшей овцой, а тем предателем, что ушёл и вернулся совсем другим. Полгода, проведенные в странствиях за стенами храма, показали ему больше, чем сто с лишним лет ежедневных циклов молитв. «Если я так быстро стал им чужим, был ли я хоть когда-то для них по-настоящему своим?» Мельком пронеслись перед глазами Ксино его нелепые юношеские попытки в ухаживания за некоторыми послушницами и послушниками — тело желало тепла и секса, душа в то же время желала великой, прекрасной и недостижимой архифеи — прикоснуться к частичке неба. Стоит ли уточнять, что подобное расхождение вдребезги разбивало его и без того низкие шансы на длительные здоровые отношения? Компенсируя недостаток всего, Ксино вдавался в крайности — либо молился часами напролёт, забывая о сне и пище, либо утопал в бесконечных книгах храмовой библиотеки — таких разных, временами странных, но никогда не ревнующих никого и ни к кому. Как он узнал позже, это стало причиной тому, что наречённое имя оставалось с ним всё это время — до недавних пор. Ксино, нынче — Ксиниус эль дэ Синклер, продолжал нести не себе тяжкое бремя данного ему при рождении имени. «Интересно, как хотела бы назвать меня мать? Был я для неё желанным ребёнком или ошибкой молодости?» По иронии судьбы, мать Ксино в последние часы своей недолгой жизни нуждалась в хорошем маге-лекаре. Том самом, которым, ничего о тех далёких событиях не подозревая, стал в итоге он сам. Ксино грустно улыбнулся, опустив лицо в ладони. Его жизнь тоже отделяли от забытия лишь три цветных луны, пара случайных боевых смертей или сотня километров кишащих жуткими тварями болот да пара заданий дриады-отшельника в довесок. Время продолжало неумолимо идти вперёд, и Ксино всячески пытался вложиться в шанс на то, чтобы продраться сквозь болотные джунгли целым и невредимым. Сотни платиновых монет, словно вода, переливались из его кошелька в руки торговцев в обмен на очередную магическую вещицу. Ксино прекрасно знал, что именно он хочет купить больше всего — свою жизнь. Ради этого ему не было жалко всех тех астрономических сумм, которые могли бы обеспечить безбедную жизнь неплохому такому посёлку городского типа. Была ли жизнь Ксино хотя бы вполовину так ценна, как навешанная на нём дюжина артефактов? В борьбе за выживание он и не заметил, как стал закоренелым эгоистом. Поблекли в его глазах проблемы малых деревень на окраинах цивилизации, вроде той, что стоит неподалёку от храма. Не приобрели для него веса политические интриги знатных домов, делёжка территорий и борьба за власть. Остался он практически равнодушен к проблемам Синклеров, их семейным радостям и горестям. В этой смертельной гонке он мчал во весь карьер навстречу желанному освобождению, а его созидательная сила, пророщенная в чистой, нетронутой внешним миром душе храмового сироты, стала лишь рабочим инструментом. Таким же, как клинок воина или топор варвара, с одной лишь разницей — он спасал жизни, а не отнимал. Спасал их всем — от бедных крестьян в храме Гаррибала, отдающих в благодарность несколько серебряков, до распоследних бандитов, за лечение которых Организация щедро платила ему дорогой сердцу платиной. Платиной, которой он не жалел, покупая очередную спасительную соломинку — для спасения уже самого себя. «Выживи — потом поговорим» — прозвучало в его голове в два голоса. Один из них принадлежал новообретённому отцу, другой — отцу духовному. Эти слова до боли глубоко врезались в грудную клетку, словно острым шипом, давили сверху, заставляли слёзы литься по щекам. Ксино был готов к тому, что Саворен не особо обрадуется наличию совершеннолетнего бастарда, но его поведение всё же вызывало у Фея тонны недоумения. Ректор оказался реалистом и сразу предупредил, что вряд ли будет хорошим отцом, но одним росчерком пера подарил Ксино множество полезных, весьма дорогостоящих привилегий. Не смотря на это, он не горел желанием общаться с новообретённым членом семьи, пока Ксино не стабилизирует своё шаткое положение на весах жизни и смерти, которые так и норовят опуститься не в ту сторону. Ксино снова глубоко задумался. Ах, насколько было бы проще, окажись его отец одиноким фермером, странствующим торговцем или паладином, отдавшим себя служению ордену узколобых фанатиков? Ох, нет-нет — он неосознанно поморщился, прогоняя лишние мысли, — лучше всё-таки фермером. Как здорово было бы вместе сажать деревья, холодными зимними вечерами рассказывать ему леденящие кровь истории под убаюкивающий треск горящих дров, а на Самрат-нан весело прыгать через костры… Но он сорвал большой куш, его ближайший родственник — правитель целого государства, один из сильнейших волшебников Этера, важная политическая фигура мирового масштаба. Разве не должно было это сделать его самым счастливым эльфом во всём Этере? Ксино знал, что он хотел бы купить во вторую очередь — его внимание. Вот только отцовской любви такой знатной шишки ему не купить и за всю платину мира. — Когда я вернусь с этих проклятых болот… — прошептал Ксино, но тут же импульсивно опёрся руками о мраморный подоконник и закричал во весь голос. — Когда я вернусь с этих проклятых болот, вы оба, да, вы оба нормально поговорите со мной!!! Солнце окрасило кроны исполинских деревьев и шпили башен в ярко-алый цвет, в воздухе приятно пахло магнолией и жареным мясом. Ксино было всё равно, слышит ли город его вопли с такой высоты. Ему хотелось, чтобы там, всего тремя этажами ниже, его голос долетел до Саворена, не разбившись о стену практичности и тайм-менеджмента магистра магии. Ему хотелось чтобы вездесущий Странник, недовольно покачивая головой, снова стоял перед ним, будто строгий учитель. И неважно, что слова каждого из них больно врезались в сердце. Ксино понимал, что его угасающая жизнь для них немногого стоит. Крохотный флакончик с мощнейшей эссенцией жизни надёжно хранился в пространственном кармане — на тот самый случай, когда Ксино действительно будет надо. Ни Синклерам, ни даже Орешане, а именно ему — поймал он себя на мысли. Не чувствуя любви извне, он научился ценить свои потребности и желания выше всех. На чью бы жизнь он потратил такую уникальную возможность? Если бы мог — на свою. Если бы пришлось — на Саворена, и плевать, что они едва знакомы. Возможно, это его единственный способ воскресить свою потерянную мать и наконец обрести полноценную семью, но что если ей он окажется нужен даже меньше, чем Соварену? Ксино вгляделся в листву, в надежде прочитать в ней ответ на свои вопросы. Ответа не было. В очередной раз тяжело вздохнув, он поднялся и сделал шаг назад. «Ты, Ксино — чужой в этом мире, чужой везде. А я, твой господин — Странник, вечно блуждающий по миру, отрёкшийся от своего старого имени, забытый под ним во всём свете. Не находишь это немного ироничным?» — Да вся эта жизнь — какая-то большая, дурацкая ирония. — шёпотом ответил Ксино и захлопнул окно.