Портрет юноши с вороньим пером

— Пишите, — сказал Алва. Ричард вздрогнул, хотя эр обращался не к нему, а к художнику. Тот попытался изобразить подобострастную улыбку, но она вышла кисловатой и неубедительной. Он поклонился. Алва равнодушно смотрел поверх документов на столе, и глаза его, как и лицо, в общем-то ничего не выражали, но Ричард видел, как под этим взглядом художник склоняется всё ниже, словно какая-то невидимая сила давит ему на затылок. Ричард поёжился: как луч, пропущенный сквозь лупу, может зажечь огонь, так взгляд эра способен был оставить ощущение холодного ожога в месте соприкосновения с кожей. «Не смотри» или «посмотри» — Ричард не успел выбрать между двумя одинаково смутными и неприятными желаниями — взгляд эра бессмысленно скользнул по нему, как по гардине или ножке стула, и пропал, вместо холода оставив ощущение пустоты. — Опустите, пожалуйста, подбородок, — нервно кашлянув, попросил художник. Он писал портрет Ричарда. Парадный портрет Ричарда? Какой-то портрет Ричарда. Однажды он появился в особняке — важный, в накидке сливового цвета, в сопровождении трёх подмастерьев — и с одобрения Алвы принялся Ричардом командовать, сначала попытавшись командовать слугами. — Эй, человек, — обратился он не кому-нибудь, а к Хуану. Очевидно его скромное одеяние ввело его в заблуждение. На одеянии самого художника было столько золотого шитья, что оно, казалось, вот-вот забряцает как доспех. — Возьми... — Вы привезли с собой троих, — перебил Алва. — Займите их. В комнате повисла пауза настолько неловкая, что Ричарду, хотя он не участвовал в разговоре, захотелось проглотить язык. Кажется, художник на что-то рассчитывал — и зря. — Красная драпировка… Синяя? Давайте попробуем аквамарин. Что с одеждой? Ричарду запрещено было шевелиться. Его передвигали с места на место, как чернильницу. На его плечи вешали отрезы ткани — бургунди, графит, кобальт. Ричард не знал, чем настолько провинился перед эром. Он долго думал, как правильно сформулировать вопрос, пока художник, всё же не рискуя к нему прикасаться, командовал им — по форме крайне вежливо, по интонации — так, как мог бы командовать личным слугой, не решаясь, впрочем, зайти дальше: Алва в той же комнате разбирался с документами и само его присутствие словно бы загущало воздух. — Зачем это, эр? — спросил Ричард. До этого в его голове висел вопрос, сформулированный изящнее, но получилось именно так. Ричард стоял так, как его поставили, и не видел Алву, но немедленно почувствовал, когда тот на него посмотрел. — Любой уважающий себя дворянин, юноша, должен обзавестись портретом от мэтра, — сказал Алва. В тоне его голоса Ричарду послышалась усталость. «Как вы надоели». — Да-да, — художник явно раздулся от гордости. Ричард знал его в лицо, но имя выскользнуло из памяти. — Вы совершенно правы. Эру Окделлу самое время озаботиться портретом, пока он э-э-э… молод и э-э-э.... полон сил. Художник и подмастерья посмотрели на Ричарда. Во взгляде мэтра ему почудилась жалость, почти брезгливость, во взгляде подмастерьев — насмешка. Он стоял, разведя руки, одетый в лучший костюм — тот, который сшили для него по указанию Алвы. Синий цвет категорически не шел Ричарду — в нём он выглядел усталым и желтушным. Впрочем, и красный Ричарду не шёл, совершенно сжирая его. Как и жёлтый, который Ричарда нещадно старил. В сером и коричневом он походил на приказчика из лавки, пытающегося подражать титулованным посетителям. Модные фасоны тоже были к Ричарду безжалостны. Однако теперь это была не его забота, а художника. В какой-то момент подмастерья отступили, художник опустил руки — Ричард посмотрел на него и увидел обречённую усталость. Ричард практически со злорадством подумал, что теперь-то они точно понимают друг друга. — Мне кажется, эр, — сказал Ричард так вежливо, как сумел, но вышло все равно натянуто, — портрет — это неудачная идея. Может быть потом, когда… — Когда вы уедете в свой Надор и наймёте… Кто там у вас самый известный художник? — холодно спросил Алва. — Какой-нибудь святой брат, расписавший вашу домовую церковь? — У нас в ней только витражи, — ответил Ричард. — Вот именно, — припечатал Алва. Его улыбка не смягчила выражения лица, несмотря на изящную тонкость и ямочку, появившуюся у эра на правой щеке. Она скорее походила на шпагу, вынутую из ножен. И впечатление производила соответствующее — угрозы. Алва перевёл взгляд на художника. — На самом деле, эр Ричард может заниматься, чем ему будет угодно. Я просто понаблюдаю за ним, сделаю несколько набросков… — сказал тот, сглотнув, — а затем… — Нет уж, — ответил Алва, улыбнулся шире, и на другой его щеке тоже появилась ямочка. — Необходимо сразу определиться с окружением и с позой. Здесь мне не нравится свет, поэтому... Ричарду хотелось зажмуриться, а ещё лучше — лечь. От живописца пахло какими-то неприятными вычурными духами. От малейшего движения драпировки испускали облако пыли. Ричард чувствовал себя больным, глаза чесались, в мыслях было не спрятаться: над ним висела задача — ежемесячное письмо матушке. Лучше бы еженедельное, но этого бы он не вынес. «Дорогая матушка», — упрёком всплыла в голове первая строчка письма. Драпировки тянули его к полу. — Приёмная не подошла, давайте попробуем кабинет, — сказал Алва, поднимаясь. Позвонил в колокольчик. «Вот чей портрет надо было писать», — мелькнуло в голове у Ричарда. Алва ждал, повернувшись в профиль. Ясная линия лба, прямое лезвие носа, резкие очертания бровей и губ — он походил на камею, высеченную поверх бело-золотого фона стен. Он посмотрел на Ричарда — радужки чистейшего синего цвета, — и самый его взгляд словно бы содрал с Ричарда кожу. Тот будто увидел себя его глазами: Ричард Окделл, твердолобый, упрямый, неинтересный человек с внешностью вешалки, годный лишь на то, чтобы взвалить на него драпировки. — Схожу переоденусь. Алва царственно кивнул, в его глазах бродили тени. Ричард поднялся к себе и от отчаяния выбрал поношенный колет цвета сероватой морской пены в ненастье. Дверь в кабинет на первом этаже открылась с еле слышным скрипом. Ричарда ожидала темноватая комната, строгими линиями и вишнёвыми панелями напоминающая скорее шкатулку из тёмного дерева. Окна наполовину закрывали разросшиеся кусты жимолости. Алва любил её кислые ягоды, созревающие первыми. Весной он выходил из кабинета с потемневшими губами и пальцами, покрытыми синеватыми пятнами не только от чернил. Кабинет всегда оставался островком тишины посреди пыльного грязноватого лета, полного криков торговок, топота лошадей и детского смеха. — Проходите. Встаньте сюда. Повернитесь. Подбородок выше, пожалуйста. Сядьте к окну. Всё-таки, кажется, цвет неудачный… Художник осмелел. Подмастерья трогали Ричарда, поправляя одежду. В какой-то момент он сдался, прикрыл глаза. Кабинет наполняло шуршание ткани, словно летние мотыльки заполнили её до потолка. Наверное, он мог оттолкнуть чужие руки — кто-то бесконечно поправлял кружева на его воротнике, вкрадчиво проводя по шее — встать и уйти. В комнате его ждал письменный прибор. «Дорогая матушка...». Ричард отказывался от выбора. — Да, — приказал вдруг Алва, и шуршание прекратилось. — Вот так. Пишите. — Но… — залепетал художник, — Но цвет! Но драпировка! Но порядок работы! Эр должен встать в полный рост… Пальцы на шее Ричарда, до того замеревшие, дрогнули и исчезли. Он открыл глаза. Его усадили за тяжелый официальный стол спиной к окну. Солнце, пропущенное сквозь крупное сито листвы, согревало ему затылок и спину. Алва, погружённый в полумрак, сидел напротив него. Все линии комнаты словно бы стекались к нему, выражения лица было толком не разглядеть. Он молчал. — …хорошо, — покорно сказал художник. Алва кивнул: — Возвращайтесь завтра. Это личный кабинет, сюда вхож ограниченный круг лиц. Можете оставить одного подмастерья. Алва явно давал понять, что никто другой прислуживать художнику не будет. Он закрепил посыл очередным тяжёлым взглядом, встал и стремительно вышел из комнаты. Художник и подмастерья выдохнули и принялись собираться, не обращая внимания на Ричарда. Он мог сколько угодно быть герцогом и Повелителем Скал, для этих людей он не представлял интереса — всего лишь объект, лишённый художественной ценности. Ричард вернулся к себе, и до самого вечера головная боль доедала его. *** Художник, как и было приказано, вернулся с единственным подмастерьем. Их — и Ричарда — ждала долгая, муторная работа. Ричард понятия не имел, как обычно работают над портретом. Ему приходилось по несколько часов просиживал в кресле Алвы, выпрямив спину до хруста и переставая чувствовать ноги. Время тащилось вязкое, липкое, стрелки напольных часов в углу словно бы с усилием перескакивали с деления на деление. Художник, очевидно, лелеял какие-то свои амбициозные надежды на расположение Алвы, поэтому, как Ричарду казалось, дополнительно затягивал сеансы. — Показывайте, — говорил Алва в какой-то момент и протягивал ладонь, не поднимая головы от бумаг, и художник, как левретка, бежал на зов. В эти моменты Ричард мог расслабиться. Подмастерье подходил к нему поправить рукава или прическу. Ричард намеренно сосредотачивался на подмастерье — симпатичное круглое лицо, словно бы восковое, прозрачные миндалевидные глаза, — лишь бы не слышать, как эр и художник обсуждают сначала наброски, затем с течением времени — этапы работы. Во всем происходящем Ричарду отводилась роль центрального предмета в гастрономическом натюрморте. — В самом деле, — говорил художник, — на фоне драпировок эр Окделл несколько… теряется. Листва… окно… свет… До Ричарда долетали отдельные слова. Он представлял, как встает и говорит: «Делайте что хотите, с меня достаточно». Отталкивает руку подмастерья, может быть, переворачивает стол. Его разгоряченные мысли бежали дальше. Он говорит художнику, что тот свободен: Ричард подозревал, что его портрет приводит художника в отчаяние. Как-то он забыл в кабинете гребень и вернулся за ним. Художник сидел, сгорбившись, уронив лицо в ладони. Он вряд ли плакал, но Ричард всё равно не решился зайти в комнату. Он не знал, в чём дело, но мог себе представить, как освобождает его. И тогда… Эр смотрит сквозь него, холодно улыбается: «Как пожелаете, юноша. Не забудьте компенсировать мэтру потраченное время», — и уходит. На этом в голове Ричарда всё замирало. Между тем, думал он, я мог бы потратить это время на что-то другое. «Дорогая матушка», — всплывали буквы у него в голове. Ричард закрывал глаза и переставал сопротивляться, сдаваясь рукам подмастерья. Тот проводил гребнем по его волосам, укладывал их длинными, медленными движениями. Его прикосновения к одежде и коже Ричарда были такими же вкрадчивыми и настойчивыми. — У милорда очень густые волосы, — шептал подмастерье и улыбался. Глаза его по-кошачьи сияли, на правой щеке появлялась ямочка, как у Алвы. В его повадках сквозила уверенность человека, осознающего свою привлекательность. Ричард отказывался завидовать этой уверенности, и на это уходили его последние силы. Со временем сеансы становилось всё тяжелее: лето было душным, и к вечеру в кабинете становилось невозможно дышать. Измученный жарой, Ричард иногда думал, что, быть может, набросков уже достаточно, но спросить не решался. Сначала его удивляло, что Алва проводит все это время в одной комнате с ним… с ними, а потом его озарило: а где же еще он должен разбираться с документами, если не в кабинете? Из-за духоты они начали делать перерывы. В это время Алва, как правило, выходил в смежную комнату — по планировке вылитый кабинет, — но предназначенную для отдыха. Подмастерье тоже отпрашивался, и Ричард часто оставался наедине с художником. Тот пережидал перерыв, глядя в окно, а все остальное время молча работал, в огромных количествах изводя все оттенки зеленого и иногда требуя от подмастерья помощи с красками или с костюмом Ричарда. Подмастерье тщательно и прилежно делал свою работу. Кроме «густых волос милорда» ему еще нравились запястья милорда, «такие твёрдые», и кружево на воротнике. Особенно кружево — он, кажется, способен был бесконечно его поправлять, задевая шею Ричарда. Ричарду хотелось сказать подмастерью, что льстить ему бесполезно — с него было нечего получить, но гордость работала лучше кляпа. Иногда Ричарду казалось, что Алва смотрит на них — его взгляд ощущался как прикосновение, — но поймать эра за наблюдением ему не удалось. В остальном жизнь текла как и прежде: Алва выезжал в свет, принимал у себя гостей и посланцев, постоянно требовал вина — и Ричард был частью этой жизни. Однажды вечером Алва, тяжело глядя поверх бокала, спросил, не желает ли Ричард у него что-нибудь узнать. — Зачем вы заказали мой портрет? — спросил Ричард. Алва медленно ему улыбнулся, смочив улыбку вином: — Потому что могу, юноша, — сказал он легко. — Где же ваша благодарность? Однажды вы вернётесь в Надор… Ричард представил, как он возвращается в Надор — насовсем — и привозит с собой портрет, купленный на деньги Алвы. И как матушка торжественно сжигает его в камине главного зала. В ушах у него зашумело, и он прослушал окончание фразы. Всё, что он понял, — Ворон владеет ситуацией и наслаждается этим. — Осталось недолго, — сказал Алва. — Так что переставайте дуться, юноша, и лучше давайте себе отдых подальше от кабинета. Даже у меня от духоты начинает болеть голова. Работа над портретом и впрямь подходила к концу. В очередной перерыв Ричард подошел к полотну. Художник вздрогнул, выходя из своего трансоподобного созерцания. Он сдал за это время: возраст проступил в чертах его лица, как булыжники на берегу моря во время отлива. — Я почти закончил, — он поводил узловатыми пальцами над полотном. — Блики, работа с зеленью. Осталось немного. Он тяжело поднялся и, шаркая, вышел за дверь. Ричард постоял, притопывая на месте — после долгого сидения ноги сводило, — а потом решил заглянуть к эру. Тот почти его пригласил. «Дорогая матушка, — ненаписанное письмо пылилось у него в голове, — герцог Алва… Эр…». Какое бы слово выбрать? Ричард открыл дверь в смежную комнату. Поначалу сумрак ослепил его: в ней было темнее, чем в кабинете, окно наполовину занавешивали плотные гардины, лето колотилось в стекла, но не могло проникнуть сквозь них в настороженный воздух комнаты, прореженный шорохом ткани. Ричард моргнул и тихо закрыл дверь. Увиденное отпечаталось у него в голове, подобно шараде, которую необходимо разгадать. Он добрёл до кресла, которое за время позирования чудовищно ему надоело, и сел. Свежее воспоминание шуршало у него в голове, и Ричард принялся его рассматривать. Отдельные фрагменты постепенно складывались в целое: диван, белые рукава рубашки (эр сидел без колета), его голова, откинутая на спинку, кусок ткани на полу с разложенными на нём кисточками, подмастерье, стоящий перед эром на коленях, его голова, движущаяся вверх-вниз, ладонь эра, лежащая у него на затылке. Шорох. Ричард понял. В голове его вдруг наступила абсолютная, благословенная тишина, и он моргнул. Художник открыл дверь и зашёл в кабинет. Они посмотрели друг другу в глаза. — Продолжим. *** Последняя встреча с художником состоялась в приёмном зале. Портрет стоял на подставке, торжественно укрытый карминовым покрывалом. Ричард сидел на пуфике, на который Хуан настойчиво усадил его, немедленно поднеся холодной воды в запотевшем бокале, проделав все это молча и споро, с тем же отсутствующим выражением лица, с каким мог бы вытирать пыль с каминной полки. Художника в честь завершения проекта потчевали вином. Ричарду хотелось протестовать, но формально причин для этого не было: в приёмной дышалось гораздо легче, чистая, холодная вода была скорее роскошью — не меньшей, чем вино, и Ричард отпивал ее мелкими глотками, стараясь не давиться. Всё закончилось, и ему сложно было понять причину своего недовольства. Художник в этот раз явился один. Ричард, помедлив, подошел к нему. Тот равнодушно посмотрел на него. — Ваш подмастерье, — неуклюже сказал Ричард, не зная, как начать разговор. — Ему вроде бы понравился мой гребень… — Негодный мальчишка. Кажется, ему слишком понравился ваш гребень, — улыбка художника, хоть и вежливая, выглядела до странности неприятной. — Он наказан. Художник поднес бокал ко рту, рукав съехал у него с запястья, обнажив укус. Ричард моргнул от неожиданности: — Кто это вас так? — Собачка! — художник схватился за рукав и искусственно рассмеялся. — Впрочем, если вы хотели бы передать подарок, я с удовольствием сделаю это за вас, — он вдруг стал покладисто-любезным. Ричард на самом деле не желал делать подарков, но хотел откупиться, не очень понимая, зачем и от чего. Гребень был пожертвованием младшему служке храма искусств. — Взятка, Ричард? Не ожидал от вас, — сказал от дверей Алва, и художник немедленно отдернул руку, словно обжегшись, и согнулся в поклоне. Алва, не обращая на него внимания, подошёл к портрету, двумя пальцами поднял покрывало и заглянул под него. Ричард жадно следил за выражением его лица. Оно застыло. Алва перевел взгляд на художника. Ричард опять почувствовал это движение — как будто стрела пролетела мимо него, погладив щеку, и вонзилась в художника. Его улыбка замерла, он ещё раз поклонился. И ещё раз. — Хуан. Тот зашел в комнату с подносом. На подносе лежало несколько мешочков разного размера. От каждого его шага мешочки позванивали. Алва прошествовал в другой конец комнаты и уселся за маленький столик у окна. Художник, отмерев, просеменил за ним, наполовину согнувшись, словно позабыв выпрямиться после поклона. Ричард не слышал их разговора — в основном говорил художник, тихим, подрагивающим голосом, Алва отвечал односложно. Хуан стоял навытяжку и только время от времени перемещал на подносе мешочки. Ричард никогда не думал, что эр будет участвовать в переговорах об оплате — если это были они. Неужели мэтр настолько хорош? Ричард, воспользовавшись тем, что никто на него не смотрит, подошёл к портрету, стараясь идти максимально легко и уверенно, но, конечно, на самом деле настолько скованно, что едва не налетел на кресло по пути. Ну… Он приподнял покрывало. Чего-то он всё-таки ожидал. Он видел работу мэтра — как оказалось, одна его картина висела в галерее верхнего этажа. Изображение на ней было ярким, знойным. Сборщицы винограда складывали тяжёлые грозди в корзины. Солнце наполняло золотом крупные ягоды, сияло в тёмных волосах, отражалось в лукавых взглядах. Девушки улыбались, ясные тени подчёркивали белизну кожи, полноту рук, прозрачность румянца. Очарованный, Ричард подумал, что и с ним возможно такое же волшебство. Ему казалось, увидеть собственный портрет — всё равно что прочитать стихи, посвящённые ему, или посмотреть на лучшую версию себя. С полотна на него смотрел он сам, Ричард Окделл, молодой человек в мутной гамме: русые волосы, глаза невнятного, затёртого цвета, постное лицо с жеманно поджатыми губами, поношенный колет. Полумрак кабинета лишь усиливал это ощущение… посредственности, подумал Ричард. На заднем плане в окно скребся роскошный летний полдень, заросли жимолости всех оттенков изумрудного, мятного и хвойного, казалось, шуршали и смеялись над Ричардом, приникнув к стеклу, как посмеивались над ним юные навозники. Холодная вода, которую допил Ричард, словно бы превратилась в лед у него в желудке. Он добрел до пуфика, упал на него, прикрыв глаза. В его голове наступило похолодание. *** Он очнулся от прикосновения к плечу. — Ну как вам? Алва протягивал ему пустой бокал, и Ричард потянулся было к нему, подумав, что Алва ему что-то предлагает, но тот насмешливо поднял брови, и Ричард уронил руку, с досадой осознав, что щекам немедленно стало горячо. Алва ждал, пока Ричард нальёт ему вина, и для того несколько шагов до стола и обратно превратились в пытку. Вино он едва не пролил. — Себе тоже, — сказал Алва. — Празднуйте, юноша. Замечательная работа известного художника. Ричарду послышалась насмешка в его голосе, и он, усевшись обратно на пуфик, выпил полный бокал, не чувствуя вкуса, и налил себе ещё. Алва его не останавливал и больше ничего не спрашивал — отошёл к портрету и задумчиво встал рядом с ним, поигрывая покрывалом. В зале потемнело: закат догорал стремительно, как бумаги в камине. Художник и Хуан давно ушли — а Ричард и не заметил. В зале остались они втроем: Ричард, портрет и Алва. «Не открывайте», — Ричард запил непроизнесенные слова вином. На голодный желудок это оказалось чересчур, в голове у него зашумело. — А вам нравится, эр? — спросил он, с удивлением чувствуя, как заплетается язык. — Нет, — коротко ответил Алва, и они замолчали. Ричард хотел было еще выпить, но странная обида перекрыла ему горло. — Хотите спросить что-то ещё? — Алва любезно улыбался. Ричард моргнул, положил руку на пуфик. У него под ладонью оказался гребень. Так и не успел откупиться… В голове у него всё смешалось: портрет, ненаписанное письмо, подмастерье, «нет» Алвы. — Что делать, если не хочется писать письмо? — спросил он. Такого вопроса Алва явно не ожидал. — А кому вы собрались писать? — спросил он, выгнув брови. На его лице вдруг всплыла премерзкая усмешка. — Помощнику мэтра? — Что? Ему? Зачем? — растерялся Ричард. — Действительно, зачем? — Алва подошел к нему точной, изящной походкой, взял гребень. — Какие у эра волосы, — передразнил он со смешком и слишком сильно провёл по волосам Ричарда, почти поцарапав кожу. Ричард, морщась, вытерпел пару таких движений, а потом с силой оттолкнул его руку. Будь он трезв, ничего бы такого, конечно, он бы не сделал. Алва смотрел на него выстуженным взглядом. Ричард не выдержал и склонил голову. Алва гребнем поднял её за подбородок. — Мне кажется, Ричард, я заслуживаю благодарности, — голос его звучал необыкновенно мягко. «За что? За собственную прихоть? За эту пытку жарой в душной комнате? За подмастерье и то, что вы с ним...» — едва не спросил Ричард и сам себя испугался. — Да пожалуйста, — буркнул он. — Это согласие? — вкрадчиво спросил Алва. Ричард кивнул, не поднимая взгляда. Мысли, а следом и лицо у него словно бы онемели, и он выпил еще вина, совершенно не чувствуя вкуса. — Да вы совершенно пьяны, — с весёлым отвращением сказал Алва. Ричард моргнул. В зале стало темно, луна висела где-то сбоку, заливая подоконник бледными лучами. Ни лица Алвы, ни портрета было не разглядеть, и Ричард почувствовал из-за этого смутное облегчение. — Наверное, я ничего завтра не вспомню, — промямлил Ричард, потянулся вперёд и уткнулся лбом в живот Алвы. Тот, помедлив, запустил пальцы ему в волосы. Рука его была ласковой, а сам он — живым и тёплым. Ричард закрыл глаза. Образ Алвы с жестокой улыбкой в его голове словно бы размылся. Ричарду хотелось утешения. — Вы хотите благодарности, — сказал он, — а где моя награда? За то, что я всё это терпел... Руки Алвы переместились на его щеки. — Ричард, — Алва поднял его голову. В темноте его взгляд утратил пронзительность и словно бы приобрел странную задумчивую нежность. — Эр? Алва наклонился и поцеловал его. До этого Ричард не знал поцелуев кроме формальных. Никто не целовался с ним просто ради того, чтобы его поцеловать. У Алвы были слишком узкие, слишком твердые губы, скрывающие горячий язык. Он поцеловал Ричарда так, словно в единое движение выпил у него душу, принял её в себя, насытил жаром, а потом обратно вдохнул её в Ричарда, и она теперь пыталась устроиться в нём, испуганная и дрожащая. — Эр… — Кому вы собрались писать письмо, Ричард? — выдохнул Алва вопрос в его губы. — Матушке, — ответил Ричард. Голос его не слушался. Он чувствовал себя мертвецки пьяным, почти отравленным. Алва легко рассмеялся, коснувшись щеки Ричарда сначала дыханием, потом поцелуем. — Не переживайте, юноша, — шепнул он. — Ваша матушка все сделает за вас. Спите. И Ричард уснул — глубоким сном, который смывает усталость и воспоминания. *** Алва стоял и смотрел на портрет. Ричард тихо, размеренно дышал. Алва уложил его на диванчик, пуфик был слишком мал. Больше всего Ричард нравился Алве во сне — тихий, спокойный. Его упрямство засыпало вместе с ним. Алва прикрыл глаза. В темноте портрета было не рассмотреть, но Алва помнил его, он висел в его памяти, словно бы заняв главное место в его мысленной галерее. Алва сказал Ричарду, что портрет ему не понравился, и не погрешил против правды. Он нанял мэтра за его невероятный талант: тот, при потрясающем уровне мастерства, умел любое изображение превратить в лубок. Люди на его картинах превращались в сытые, румяные и округлые подобия самих себя, больше похожие между собой, чем на натуру, с которой их, собственно, писали. Алва желал от портрета того же самого: тривиального, румяного Ричарда Окделла. С сумрачного портрета на него смотрел юноша, сидящий в угловатой, слегка принужденной позе, вытянувшись и словно бы не дыша. Его лицо с непроницаемым и оттого загадочным взглядом несло печать легкой неопределенности — как будто его будущее ещё до конца не решилось. Небольшой рот казался печальным. Юноша сидел в полумраке, откинувшись на спинку кресла, словно запертый в тёмной коробке помещения. Праздничная летняя зелень скреблась в окна, но не способна была до него дотянуться. В левой руке юноша держал глянцевитое воронье перо. Алва допил вино, не чувствуя вкуса. Можно было позвать Хуана… Он сам зажёг свечу. Огненные отблески, колеблясь, ложились на лицо Ричарда. Он тихо спал, еле слышно дыша. Алва знал, что завтра он проснётся и будет что-то делать, и о чём-то думать, спеша навстречу своему отдельному личному будущему. Алва забрал портрет с подставки. За одной из стенных панелей скрывалась ниша в стене. Он, завернув портрет в покрывало, положил картину внутрь — она едва вошла: хорошо, что он решил ограничиться поясным портретом. По крайней мере этот Ричард останется с ним навсегда. Панель тихо щёлкнула, закрываясь. Алва налил себе вина и отошёл к столу. Ричард спал, подложив под щёку руку с зажатым в ней гребнем. Лицо его было лицом юноши на портрете — ясным, чистым; брови слегка хмурились, русые волосы в свете свечи на сгибах отливали золотом. Алва налил себе ещё вина: ему нужно было гораздо больше для того, чтобы не думать. Он должен был, обязан был всё позабыть.