рожденный терять

Чифую боится. Он так сильно боится того, что однажды это может случится снова. Вес чужого тела вновь окажется на его руках: все такое же грузное и тяжелое, оно со временем обмякнет и станет легче, будто бы во мгновение полностью опустеет. Чифую приложится губами к чужому лбу, и на ощупь он будет мертвенно холодный. Чужие глаза с отблеском золота совершенно стеклянные, они посмотрят на Чифую все с тем же горьким отчаянием, все с той же благодарностью и глубокой, тихой любовью — все с теми же чувствами, которые невозможно было бы передать словами. А чужие губы тем временем изогнутся в мягкой улыбке — счастливой и радостной, свободной от бремени всех забот — они будут молить его о прощении, о котором просить уже слишком поздно.       — Чифую… Поедим лапши?.. Напополам, да?.. Чифую боится отпускать. Но Баджи все равно уходит. Он просто уходит, оставляя его позади, он бросает его, одинокого и бесконечно несчастного сломленного мальчишку. Он уходит и гаснет прямо у него на глазах, как зажженная только что спичка, и быстро растворяется в ослепляющем белом свете. Баджи умирает. Он умирает по-настоящему, и Чифую больше не хочется жить. Его героя больше нет — его просто нет! — и все в этом мире мгновенно теряет свой смысл. Чифую боится. Он боится снова к кому-то привязываться. Боится снова кому-то доверять. Он точно знает: люди оставят его. Люди заставят его полюбить всей душой, а после снова уйдут не оглядываясь. Снова бросят его. Вырвут сердце прямо с корнями из раздробленной напрочь груди и беспечно выкинут прочь, вдоволь истоптав его своими ногами. Чифую боится. Ведь за любовью и преданностью всегда скрывается лишь гнетущая боль потери. Чифую боится, но все-таки оступается — так глупо и совсем нарочно — и снова привязывается, и снова верит, снова как наивный, потерявшийся котенок, он открывает свою измученную душу кому-то другому. Кому-то новому.       — Такемичи Ханагаки, я выдвигаю тебя на пост командира первого отряда «Свастонов»! Такемичи как лучик света в кромешной тьме. Единственно яркое Солнце в погибшей Вселенной. Чифую тянется к нему, как к чему-то запретному и неправильному, как к чему-то странному и неизведанному, он бежит к нему через время и расстояния, летит как мотылек к керосиновой лампе, точно зная, что сожжет свои крылья дотла, но все же надеясь отыскать в нем свое спасение. И Чифую находит то, что искал. Он находит свое спасение. В мальчишке, ростом чуть больше его собственного, с этой совершенно неряшливой светловолосой шевелюрой и большими голубыми глазами, с этим непобедимым духом в столь слабом, маленьком теле и поистине спартанской стойкостью. Чифую находит в Такемичи причину жить и бороться. Чифую находит в нем самого себя. Такемичи Ханагаки становится его новым героем. Его путеводной звездой.       — Хоть никто того и не видел, но ты не убегал, а сражался. И я уважаю тебя за это, Такемучи.       — То есть… ты веришь мне? В этот рассказ, похожий на ложь? Ты правда веришь, что я путешествую во времени?       — Ну конечно верю, глупышка! И Чифую ведь правда верит. Верит искренне. В каждое слово. И потому, смеясь, произносит:       — Мы ведь партнеры? И, наверное, в этом мире нет ничего очаровательнее тех слез, что непрерывным потоком льются из глаз Ханагаки, и той его по-детски счастливой улыбки, когда он легко кивает ему в ответ.       — Да. Партнеры! Такемичи побитый и искалеченный, но все же он берет сердце Мацуно в свои дрожащие руки и старательно лечит — лечит и лечит, бинтует и наклеивает пластыри, пока раны наконец не покрываются мертвой корочкой. Они постепенно затягиваются и заживают, оставляя после себя лишь широкие тусклые шрамы. Сам того не осознавая, Такемичи исцеляет его. И Чифую исцеляет его в ответ. Ведь этот дурак почему-то винит себя во всех смертных грехах и извиняется критически часто. Даже за то, во что он совсем не в ответе. В этом жестоком, испорченном мире они все же находят друг друга. В тот самый момент, когда нуждаются в этом больше всего на свете.       — Такемучи, хоть тебе и придется начать с нуля, но ты обязательно справишься! Не важно, будут ли это «Черные Драконы» или Кисаки — мы всех порвем! Я буду поддерживать тебя до конца! Эта связь между ними с каждым разом становится лишь сильнее и крепче. Чифую готов вгрызаться зубами в любую возможность быть просто рядом с Такемичи. Прикрывать его спину. Бороться за него и вместе с ним. Быть тем самым человеком, кому он всегда сможет довериться.       — Чифую, спасибо тебе! Без тебя я бы точно не справился! Ты мой самый настоящий друг! Так, пафосное «партнеры» медленно, но верно перерастает в ненавязчивое «друзья». Чифую и сам того не замечает. Он неосознанно цепляет на пальцы Такемичи красную ниточку и повязывает на своих ее другой конец, будто бы настойчиво утверждая: мы с тобой вместе, слышишь? Сейчас и всегда.       — Увидимся через двенадцать лет. А сейчас мы ненадолго разлучимся. И ему так хочется сказать: «вот увидишь, ты вернешься, и я буду там с тобой. В любом времени и в любом будущем, плохом или хорошем. Сколько бы попыток тебе не понадобилось, чтобы все исправить, сколько бы неудач ты не потерпел на своем пути, это не имеет для меня никакого значения. Мы будем пытаться снова и снова, еще десятки, сотни и тысячи раз, пока не добьемся нужного результата. Я верю тебе, Такемучи, я верю в тебя, и это никогда не изменится». Но он так ничего и не скажет — лишь широко улыбнется ему в ответ. И хоть прощаться все же немного грустно, вера в Такемичи помогает Чифую и дальше держаться на плаву. Каждый день его отсутствия отзывается в сердце ноющей болью, каждый день его отсутствия лишает Мацуно всяких сил, но он покорно терпит. Он знает, что должен. Он знает, что так будет правильно. И он просто живет, потому что это единственное, что ему остается. Просто жить. И, наверное, Чифую чертовски эгоистичен. Но он так счастлив, когда Такемичи возвращается обратно во времени и первым делом бежит к нему — не к кому-то другому, а именно к нему! — и плачет в три ручья, плачет громко навзрыд и сбивчиво рассказывает ему о своем путешествии. Чифую счастлив снова слышать этот поломанный голос, счастлив снова видеть это заплаканное детское лицо, эту солнечную улыбку, что не сходит с лица Ханагаки даже в тот момент, когда он готов безудержно разрыдаться. Чифую счастлив, даже если этот идиот избивает шину в весенний ливень и недовольно велит ему заткнуться. Чифую не должен, но он все-таки счастлив. Он счастлив просто потому, что Такемичи снова здесь.       — Но знаешь ли… я правда счастлив. Я ведь думал, что больше не встречу тебя. И все же Чифую боится. Он боится снова потерять близкого для себя человека. Такемичи отчаянный и безумный. Он совсем не думает своей чертовой головой, когда безрассудно кидается в заранее проигранную драку и подставляет себя под удар. Его избивают до полусмерти — ногами и руками, всем, что только найдется — а он все также стоит на ногах, хоть и немного шатается, и лишь с насмешкой бросает: «бьешь, как первоклашка!». И Чифую смотрит на него с болезненным восхищением и содрогается от страха. Каждый раз он тихо молится про себя, хотя и в Бога совсем не верит: «просто выживи, просто выживи, просто выживи, Такемучи, пожалуйста». Сердце разрывается с каждым новым ударом по его лицу. Ханагаки почти без сознания, весь перепачканный в собственной крови, но даже и не думает отступать. Он никогда не сдается. Ни перед кем не преклоняет колен. Чертов кретин. И даже если к его лбу вдруг приставят дуло пистолета, Чифую уверен: он даже не дернется. Только хмыкнет, зловеще ухмыляясь: «Ну давай же, стреляй!». И если так, то Чифую готовь закрыть его собственным телом, широко расставив руки по обе стороны.       — Я сказал хватит, Такемучи! Ты ведь действительно умрешь! Но он выживает. Почему-то всегда выживает. После окончания боя лишь тяжело выдыхает и камнем падает в объятья Чифую, обессиленный и разбитый, и Мацуно только улыбается, небрежно треплет его по голове, ласково приговаривая:       — Ты молодец, Такемучи, хорошо справился. Чифую боится. Боится, что однажды все может обернутся совсем иначе. Что его не окажется рядом или он не успеет, а этот дурак сломя голову снова помчится кого-то спасать. Помчится в одиночку, почему-то уверенный в собственных силах, и, конечно, обязательно за это поплатится. Ведь Такемичи именно такой. Он безнадежный герой. Но, наверное, Чифую больше не нужен герой. Ему просто нужен Такемичи.        — Я знаю… Поверь мне, я знаю, что все эти дурацкие фильмы и книги твердят о том, что самый лучший финал для такого, как ты — это красиво умереть, жертвуя своей жизнью во имя других! Но вот, что я скажу тебе. Не надо! Не надо, слышишь? Не будь героем! Будь самым жутким нытиком и слабаком на свете, будь эгоцентричным ублюдком и засунь свой гребанный альтруизм себе в задницу! Хоть раз в собственной жизни… Пожалуйста… Такемучи, просто подумай о себе! Ты, наверное, не понимаешь, но я скажу тебе прямо, как есть. Если тебя не станет, никто не сможет жить счастливо, даже зная о том, что ты пожертвовал собственной жизнью, чтобы они получили эту возможность! Такемучи… — он вмиг исправляется. — Нет, Такемичи… Послушай, если тебя не станет… я ведь этого не переживу. Я просто… я не смогу, понимаешь? У меня просто не хватит сил…       — Чифую, ну ты чего? — Ханагаки так безмятежно ему улыбается, что это почти раздражает. — Со мной все обязательно будет хорошо! Ну сам подумай, ха-ха: ну что со мной может случиться? Мацуно хватает его за плечи, отчаянно умоляя:        — Пожалуйста, просто живи, Таке! Не взваливай весь этот груз на себя одного! Позволь мне взять хотя бы часть! Я помогу! Я ведь всегда тебе помогу, ты же знаешь! Ты просто скажи… Скажи, и я сразу тут! Только позови меня, и я приду! Мы ведь напарники, помнишь? Мы с тобой партнеры! Нет, мы… Такемичи, мы лучшие друзья! Так что если ты все-таки хочешь бороться, черт возьми, борись вместе со мной! А я буду и дальше прикрывать твою спину… Как тогда, в самый первый раз, помнишь?       — Конечно, я помню, Чифу. И я очень благодарен тебе за поддержку!       — Обещай мне, что ты не станешь действовать в одиночку! Обещай мне! Такемичи вздыхает. Все с той же глупой улыбкой качает ему головой, но все же покорно поднимает руки.       — Обещаю, — он слегка приобнимает друга за плечи. Мацуно все еще неистово дрожит. А Такемичи лишь тихо шепчет: — Вот увидишь, Чифую, я обязательно все исправлю. Ты еще и Баджи увидишь! Чифую плохо спит по ночам. Вечно просыпается от одних и тех же кошмаров и подолгу не может уснуть. Каждую ночь ему снится один и тот же сон. Смерть Такемичи. Снова и снова, словно в бесконечном повторе, Баджи тянет к Ханагаки свои окровавленные руки и зовёт его за собой. И Такемичи идёт. Он почему-то идёт на зов, а Чифую не может его удержать. Хватается за руки, за ноги, кричит и умоляет остаться, но сил все равно не хватает. Такемичи его не слышит и только упрямо идёт вперёд. Он снова и снова уходит, оставляя Чифую беспомощно рыдать позади. Это невыносимо. Он каждую ночь просыпается в холодном поту. И только глупое обещание — это единственное, что все еще не дает Чифую сойти с ума. Он верит, что все получится. Верит в каждое слово Ханагаки, как в свое собственное, и потому так старательно борется с собственными страхами. Если он сказал, что все будет хорошо, значит все так и будет, верно? Нужно просто поверить. Все будет хорошо, все будет хорошо, все обязательно будет хорошо!..       — Просто доверься мне, Чифую. Я тебя не подведу! У Чифую Мацуно есть только одна мечта: чтобы их взрослая жизнь была по-настоящему долгой и счастливой. И больше ничего не нужно. Только поздним вечером двенадцать лет спустя рассказывать детям Хины и Такемичи об их замечательных приключениях и при этом тихо посмеиваться, а на любые вопросы с усмешкой отвечать, обращаясь уже к Ханагаки:       — Мы с вашим папой прошли через все на свете! Верно ведь говорю, партнер? А он лишь беззаботно пожмет плечами.       — Верно, Чифую.** Мацуно представлял себе это так много раз, что в этом стыдно было бы признаться. Он просто хотел быть счастливым. Неужели, он так многого просил?.. Наверное, есть в этом мире мечты, которым просто не суждено сбываться.       — Прости меня, Чифую, — Такемичи падает на колени и порывисто кашляет, ярко-красная кровь медленно стекает с его губ вниз по подбородку. Он зажимает рукой кровоточащую рану чуть ниже груди. — Я хорошо справился?.. У Чифую рябит в глазах. Он ничего не слышит. Он ничего не говорит. Язык в его рту мертвенно немеет. Весь мир вокруг просто меркнет в одно мгновение, словно темнота поглощает его, по-звериному пожирает и принимает в свои объятья, не желая ни на миг отпускать. Чифую не видит ничего перед собственными глазами. Только один-единственный силуэт. А Такемичи лишь улыбается. Так широко и солнечно, как и всегда, с этими дурацкими ямочками на своих щеках. Словно ничего и не происходит. Словно он совсем не умирает посреди разгоряченной битвы от гребанного огнестрельного ранения.        — Ну же, скажи мне в последний раз, — с горькой улыбкой умоляет его Ханагаки, и Чифую вдруг понимает: он первый и единственный, перед кем Такемичи самовольно упал на колени. А тот лишь тихо повторяет: — Я хорошо справился?.. Ханагаки едва пошатывается. И Чифую в каком-то бессознательном порыве тут же подхватывает его тело и укладывает на свои колени.        — Не разговаривай, — его голос ничтожно ломается, сил не хватает даже на то, чтобы просто начать дышать. Чифую с таким отчаянием смотрит в родные голубые глаза, так хватается за родные руки, словно может его удержать. Но чужое тепло так ужасающе быстро ускользает из пальцев. Где-то на фоне панически мечутся люди, Майки кричит ему что-то в спину, но Чифую не слышит. Его собственное сердце бьется так громко, что заглушает все остальные звуки. — Такемичи, пожалуйста… Потерпи еще немного, ладно? Еще совсем чуть-чуть… Помощь уже в пути!       — Мне так жаль… — слезы безостановочно текут по его щекам. Он стискивает зубы покрепче, чтобы вытерпеть боль. Его звонкий голос почему-то сходит до жалких, болезненных хрипов. — Прости меня… Я снова подвел тебя… Я ни на что не гожусь…       — Не говори так! — противится Мацуно, яростно мотая головой. Он зажимает своей рукой его открытую рану, но пальцы дрожат и немеют. От обилия красного становится сложно дышать. Кровь, кровь, кровь, она везде… Она везде, она буквально повсюду! Его руки красные, они совершенно красные! К горлу тут же подкатывает кисло-горький ком. Кажется, его сейчас стошнит. — Ты будешь жить! Ты мне обещал, помнишь? Все будет хорошо! Все будет хорошо, Такемичи! Ты только держись! Но он врет. Он так беспомощно врет ему и самому себе, что это почти омерзительно.       — Мне холодно… — Такемичи мимолетно вглядывается в ночное небо. Звезды отражаются в его небесно-голубых глазах яркими-яркими искрами. И он снова улыбается — все так же беззаботно и легко, будто ребенок — и произносит лишь одними губами: — Чифую, скажи, почему мне так холодно?.. Мацуно молча прижимает его тело к себе и держит крепко-крепко, из последних сил, надеясь хоть немного согреть. Такемичи дрожит в его руках. Испуганно мечется, трепыхается, словно несчастная бабочка, навсегда потерявшая возможность летать. Он тихо хрипит и стонет от боли, и Чифую винит себя в том, что не в силах забрать ни грамма, чтобы хоть немного облегчить его страдания. Он лишь беспорядочно оглаживает руками его светлые волосы и, кажется, сам медленно-медленно задыхается. Его слезы все никак не останавливаются. Скапливаются в горле, мешают ему говорить. Застывают перед глазами туманно-серой пеленой. Он ничего не видит. Чифую знает, что не должен плакать; он знает, что должен заставить Такемичи продержаться до приезда скорой, но осознание случившегося — такое горькое и досадное — лишает его всяких сил. Чувство дежавю ударяет ему под дых, больно и жестоко, и мигом переворачивает все внутренности. Всё повторяется. Снова.       — Баджи… Баджи, это ты?.. — вдруг произносит Такемичи. Его прежде ясный взгляд вмиг теряет свои очертания, становится рассеянным и нечетким, потерянно блуждает в ночной пустоте. Ханагаки поднимает свою руку к небу, будто пытается дотянуться до чужого лица, ощупать чужие щеки, но его ладонь лишь бесцельно изрезает воздух.       — Нет, Таке, это я, Чифую… — тихо шепчет Мацуно, беря лицо Такемичи в свои ладони и направляя его взгляд на себя. Но лучше все равно не становится. Его глаза будто смотрят куда-то мимо, будто бы сквозь него и начинают медленно-медленно закрываться. Чифую безжалостно тормошит его руками, надеясь просто привести в сознание. — Я здесь… Я здесь! Видишь? Смотри на меня, Такемичи! Прошу, просто не отключайся! Потерпи! Пожалуйста, потерпи еще немного!..       — Чифую?.. — отстранённо повторяет за ним Ханагаки. — Это ты?.. Ты здесь?..              — Да, это я… Я здесь! Я тебя не оставлю!       — Отпусти…       — Что?..       — Отпусти меня…       — Я… я не понимаю…       — Баджи зовет меня, и я… никак не могу остаться… Ты же все понимаешь…       — Нет! — отчаянно убеждает его Мацуно, но его собственная вера, кажется, все скорее и скорее слабеет. — Нет, Такемичи, тебе еще слишком рано уходить!       — Я так сильно устал, Чифую… Я просто… хочу… поспать…       — Нет, не засыпай… — Чифую утыкается носом в его плечо и крепко зажмуривается, до белых мелькающих вспышек, искрящих под веками. Он кусает свои щеки изнутри, пытаясь просто не закричать. Такемичи слабо обнимает его в ответ. — Не бросай меня… Пожалуйста, не бросай меня!.. Только не ты!..       — Не плачь… Ты ведь не хочешь, чтобы мы с Баджи… на тебя разозлились, так ведь?.. Но Мацуно совсем не разбирает слов. Ни единого звука. Он лишь бессвязно шепчет, продолжая надрывно рыдать:       — Тебе нельзя умирать, Таке!.. Ты слышишь? Не сейчас!.. Ты ведь только подумай… Только представь, сколько у нас с тобой еще впереди! Мы ведь даже еще не прочли ту мангу! И не сходили в аквапарк! И ты… ты ведь обещал прокатить меня на своем байке, как научишься, помнишь? И прийти в мой зоомагазин! А Хина?.. Ты подумал о Хине? Куда же она без тебя? А, Такемичи?.. Но в ответ Чифую не слышит уже ни слова. Он только сейчас обращает внимание. Родные руки уже давно скатились на землю и теперь лишь обессиленно висели по обе стороны от бездыханного тела, родные глаза уже скрылись за тяжелыми веками, а родные губы все также спокойно ему улыбались. Наручные часы на тонком запястье Ханагаки остановились ровно в 3:07.       — Такемичи?.. В ответ — тишина. Громкая, совершенно оглушительная тишина.       — Проснись... — Чифую отрешенно трясёт Такемичи за плечи. Один раз, два, может трижды — он быстро теряет счет. Никакой реакции. Он пробует снова. И снова. И снова. И жалобно стонет, хрипя от боли: — Проснись... Ну же, проснись... Такемичи молчит. Почему? Почему? Почему? Почему? Почему это именно ты, Такемичи?       — Знаешь, ты никогда не умел сдерживать свои чертовы обещания... Чифую утыкается носом в чужую грудь и просто беззвучно кричит.

***

Чифую вдыхает поглубже, впуская в легкие стылый воздух. Где-то внизу, под его ногами, оживленно шумит ночной Токио: он слышит приглушенные голоса спешащих куда-то людей и громкий шум проезжающих мимо машин. Сегодня, кажется, пятница. Холодный ветер мимолетно теряется в его светлых волосах, забирается прямо под свитер и остро пронзает до самых костей. Но парень совсем не дрожит. Истощенный и измученный, он только отрешенно смотрит вниз, мерно постукивая обувью о каменную поверхность ободка. Он ждёт. Осталось совсем немного. Его глаза теперь совсем не зеленые — потухше-серые, не иначе, почти бесцветные — а вот круги под ними почему-то безбрежно большие и синие, словно он не спал нормально вот уже очень и очень давно. Чифую быстро сверяется со временем на экране своего мобильного. 3:07. Ну наконец-то.

       «Я буду поддерживать тебя до конца!»

Здесь его больше ничего не держит. Он знает, что должен уйти вслед за теми, кто был ему бесконечно дорог. И это единственный выход. Надеюсь, вы не сильно на меня разозлитесь. Я просто… больше не могу бороться. Я слишком слаб. Чифую расправляет руки, словно крылья, и со счастливой улыбкой шагает вперёд. Он летит. Он наконец-то свободен. Чифую больше ничего не боится. Ему просто уже все равно.