Сирасаги Химэгими

      Тома всегда был очень наблюдательным и чутким с людьми. Он никогда этому специально не учился, просто ещё с детства, когда Инадзума окружила мальчика незнакомой культурой и лицами, умение разбираться в людях стало необходимостью, в будущем превратившуюся в подсознательную привычку отмечать все самые незаметные детали человеческого поведения.       И дети клана Камисато почти сразу смогли проникнуть в его сердце и навсегда закрепиться там, врезавшись ледяным цветком своего герба.       Прошли годы с тех пор, как Тома впервые попал в комиссию Ясиро, как ещё совсем юная девушка с лёгкой улыбкой подала руку ему, чужеземцу, и всё равно на косые взгляды и осуждения. Брат и сестра Камисато не думали о чужом мнении, их мысли были направлены на благополучие людей этой страны и на их защиту — неважно, родился ли человек на этих островах или где-то на далёком материке.       Тома не понял, в какой момент он настолько влился в эту небольшую семью, что он стал уже не дополнением, а полноценной её частью. В какой момент Аяка стала свободно брать его руку в свою, маленькую и холодную, уверенной хваткой, и вести за собой, чтобы показать что-то безумно для неё важное, а Аято, в те редкие моменты, когда не был занят работой и мог просто гулять по поместью, с тёплой улыбкой во взгляде хлопал его по плечу, усмехаясь. Когда между ними воцарилась такая незримая атмосфера близости, что в редкие совместные сборы за одним столом Аято уже без вопросов перекладывал часть своей порции, которая всегда казалась ему слишком большой, Томе — потому что Аяка ела чуть ли не меньше брата и добавки уж точно бы не перенесла.       Аяка была светом каждого дня, той, к кому неосознанно тянуло. От одного взгляда на неё людей окутывало тёплым спокойствием и неким благоговением перед стойкостью этой хрустально хрупкой девушки. Её сердце было переполнено добротой и беспокойством о людях Инадзумы, и она всегда усердно стремилась сделать всё, что было в её силах, чтобы помочь кому-либо.       Тома чувствовал эту заботу и на себе. Аяка никогда не была навязчивой, но всегда относилась к нему даже слишком тепло. Каждый раз, когда Тома видел госпожу Камисато в работе, он восхищался ею, но каждый раз, когда она при очередной свалившейся на комиссию проблеме незаметно прикладывала пальцы к виску, устало прикрывая глаза, или когда с грустью во взгляде смотрела из сада на огни сезонного фестиваля, не имея времени и возможности присоединиться ко всеобщему веселью, Томе сжимало сердце, а в горле вставал ком. Поэтому он пытался взять на себя как можно больше работы внутри дома и комиссии.       Когда госпожа Камисато дважды в год, возвращаясь с кладбища, сидела одинокой фигурой в центре террасы за столиком, судорожно сжимая пальцами тонкую ручку чашки, Тома едва сдерживал себя, чтобы не подойти к ней и не заключить в объятия, ограждая от ранящего мира. Но он не должен был тревожить её в это время, поэтому просто прикрывал за собой дверь в дом, продолжая свою работу.       Он был влюблён в Камисато Аяку. Утончённую, исполненную безграничной тёплой любовью к жизни и к людям. Принцесса комиссии Ясиро была безупречна во всём.       Но Тома видел не это — он видел неловкие улыбки и усердные старания достичь совершенства, смущение на лице, когда её заставали за поеданием отядзуке вне положенного распорядком времени, тренировки по фехтованию и живой блеск в глазах, когда очередной новый приём с ловкостью удавался. Девушка была соткана из неуверенных шагов, мягкости характера, усердия, и при этом невероятной сдержанности. Тома хотел защитить это всё в ней.       С детства он не понимал этого чувства. Не избегал, но и не думал о нём, как о чём-то волшебном и желанном, имея перед глазами угловатые и неясные отношения родителей. Их как будто всё время что-то насильно сдерживало, криво слепляя и не давая развалиться, но с отъездом отца в Инадзуму всё оборвалось резко и даже с каким-то облегчённых выдохом.       Аяка… она просто была настолько хрустальной, настолько невероятно живой, а её прямой взгляд заставлял все эмоции скручиваться в непонятное нечто, очень тёплое и и рвущееся из груди. Хотелось до невозможности всегда оберегать эту девушку, а прямо сейчас прижать её к себе, осторожно, чтобы не разбить.       Тома не знал, повлияло ли это каким-то образом на его жизнь, но хуже ему от этого чувства точно не стало. Оно просто было частью него, его привязанности к клану Камисато.       Однажды, спустя всего пару лет после появления Томы в клане, Аято не смог быть рядом с сестрой в тот день. Ранним утром он в срочном порядке отбыл на Ясиори, и Аяка, вопреки обыкновению, осталась в этот день одна. Она вышла из своей комнаты необычайно тихо, и Тома обнаружил её уже сидящей за столом перед чашкой риса.       Бледное тонкое лицо почти сливалось по цвету с белыми одеждами, в которые была облачена девушка. Платье в пол, длинные узкие рукава, почти переходящие в укороченные перчатки, стеклянный взгляд голубых глаз — придавали ей сходства с мраморной статуей. — Тома, могу я попросить тебя? — её голос звучал совершенно обычно, и от этого контраста передёргивало. Она неуверенно подняла взгляд, и на её лице на мгновение проскользнуло беспомощное выражение. — Не мог бы ты сегодня сходить со мной? Я просто бо… не хочу быть одна.       Тома не знал, как мог не согласиться, но всё же спустя полчаса, следуя за белой фигурой госпожи Камисато, плавно скользящей среди череды тёмных надгробий, он не был уверен, что находился на своём месте. Накрапывал мелкий дождик, но по сравнению с бурей, что прошла ночью, это было просто ничем.       Здесь, в окружении сотни могил, идя практически по трупам, невольно перепирало дыхание и сдавливало сердце. Тома непроизвольно проскальзывал взглядом по именам, высеченных на камнях, как будто краем сознания ожидая увидеть здесь знакомое.       Всё же он точно не знал, где был его отец.       Аяка остановилась, и Тома, сглотнув ком в горле, опустил взгляд на чёрный камень перед ними. Это надгробие слегка выделялось среди прочих. Оно было крупнее, огорожено невысоким забором с посеребрённым плетением металла. На земле лежало несколько высохших кровоцветов. Имя было высечено изящным шрифтом с плавными линиями:

Камисато Харуми.

      Аяка достала из сумки на плече круглую ароматическую свечу за чёрной резной крышкой. Девушка полезла было за чем-то ещё, но в нерешительности замерла, поджимая губы. — Прости, хм, — она прочистила горло, поворачиваясь к Томе, — ты не мог бы..?       Тома мгновенно направил силу пиро на фитиль свечи, зажигая её. Камисато благодарно кивнула и присела на землю, ставя свечу. Аккуратно собрав засохшие цветы, она передала их Томе, раскладывая уже свежие кровоцветы.       Аяка сидела молча, не обращая внимания на падающие с неба капли, просто глядела на холодный камень перед собой, сложив руки у подбородка.       Тома стоял рядом, сжимая засохшие стебли давно принесённых кем-то кровоцветов.       Когда они возвращались, в воздухе по-прежнему стоял запах озона после ночной грозы и редких недавних молний, и Тому пробила дрожь от серости атмосферы вокруг имения Камисато. Казалось, когда Сирасаги Химэгими, душа этого места, была в трауре, затухало всё вокруг. Пугающая тишина вместо привычной бытовой суеты во дворе обволакивала своим холодом. Подул не сильный, но тягучий ветер.       Аяка вдруг сбилась с ровного шага, тормозя, и Тома тут же в один шаг догнал её, склоняясь над её странно прищуренным лицом. — Что такое? Что-то с глазом? — Всё хорошо, просто пыль, — она задрала голову, широко распахивая веки и давая Томе осмотреть её несильно покрасневший глаз. Парень мягко коснулся её щеки свободной рукой, слегка оттягивая вниз пальцем тонкую кожу. — Посмотрите в сторону. Теперь наверх, — Аяка выполнила тихие и вкрадчивые указания Томы и, не дождавшись вердикта, устремила взгляд на него. Покрасневший глаз слезился, и она заморгала, чтобы сморгнуть влагу. Когда слеза покатилась по щеке, девушка смущённо склонила голову, желая отвернуться, но её сдержала мягкая хватка на плече. — Всё в порядке, это естественная реакция, лучше дайте слезам промыть глаз.       Аяка пару секунд молча смотрела в его лицо, после чего кратко кивнула и опустила глаза, опустошённо уставившись на его занятую руку. Тома непонимающе проследил за её взглядом, и его пробило холодом, когда он обнаружил, что до сих пор сжимал засохшие кровоцветы. Из горла вырвался неопределённый звук, и рука рефлекторно двинулась спрятать цветы за спину, но Тома тут же одёрнул себя. Он нервно сглотнул, замечая застывший взгляд девушки. Она закусила губу, медленно прикрывая глаза, будучи больше не в силах держать их распахнутыми. Тома почувствовал ледяную иглу, пронзающую сердце, когда её веки задрожали, а зубы сильнее впились в нижнюю губу. — Госпожа Камисато… — он невесомо провёл ладонью по её плечу, и ему показалось, словно молния прошла через него, когда тягучий воздух прорезал надрывный всхлип. Тело сковало колючим ступором, а Аяка, осознав, что не сдержалась, прижала ладонь ко рту и пугливо распахнула глаза. Она сделала всего один вдох и уже с непроницаемым лицом посмотрела на Тому. — Прошу прощения, я-я…       Тома всего один раз за всё время видел, как она плакала. Ему было страшно, что сегодня она была так спокойна, и сейчас в его глазах была вовсе не жалость, нет, — облегчение и понимание. Её покрасневший глаз слезился, но она, упрямая и строгая принцесса, смотрела на него с готовностью идти дальше, запереть чувства и держать лицо сильной и всемогущей, как и полагается дочери клана Камисато. Как Сирасаги Химэгими.       Тома не хотел этого. Он бросил красные цветы, с силой разжав руку, в которой они были зажаты, и уже с двух сторон сжав худые плечи под тонким белым шёлком. Он сам не понимал, что это был за жест, не знал, позволят ли ему такое, или в тот же миг оттолкнут за непозволительное поведение, но он не хотел, чтобы эта девушка хоронила всё глубоко в своей душе. Она была чистой, как крыло белой птицы, и прозрачной, как тонкий лёд, и её нельзя было пятнать и разбивать.       Аяка проследила за рассыпавшимися по земле засохшими лепестками кровоцвета, алым пятном лёгшими на светлую плитку, и с сипом втянула воздух. Слёзы потекли по её щекам, замерзая и спадая ледяными каплями, но с лица в этот миг будто спала натянутая на него весь день холодная маска. — Отпустите, — выдохнула она дрожащим шёпотом, отрезвляюще ударившим в голову, и Тома отдёрнул руки от девушки. Он почти отступил на шаг, ожидая, что Аяка сейчас же удалится в дом, но она стояла, упорно не поворачивая головы и поджав губы, стояла, не двигаясь с места. Противореча самой себе, она как-то непроизвольно поймала ладонь Томы, сжимая её своими тонкими холодными пальцами. Её плечи и губы дрожали, слёзы тихо текли безостановочным потоком, но она только держала его руку и не могла повернуться.       Тома сжимал её хрупкую ладонь в ответ, понимая, что ей этого достаточно.       Он не смог бы сейчас назвать её госпожой Камисато или Сирасаги Химэгими. Камисато Аяка стояла перед ним, маленькая девушка в белом трауре, и он должен был её защищать, всеми своими силами.       Эта мысль неотрывно следовала за ним всю его жизнь при комиссии Ясиро и только укреплялась с годами. Когда он находил дочь клана тренирующейся в фехтовании, то видел безусловно сильную девушку, но, присмотревшись к её напряжённо сжатым губам, растрёпанным волосам, заметив нервно поднимающуюся грудь от сбившегося дыхания, Тома с трудом подавлял желание прервать тренировку госпожи и предложить ей отдых.       Она в достаточно раннем возрасте получила свой Глаз Бога и уже давно свыклась с тем, что температура её тела всегда была чуть ниже, чем у остальных, и с тем, что даже в летнюю жару у неё могли быть ледяные руки. Но Тома каждую зиму вязал ей новый мягкий шарф или перчатки, потому что, хоть наличие благословения архонтов и снижало риск заболеть, Аяка изредка всё же подхватывала простуду, и тогда уже отлёживалась долго и с тяжёлым жаром.       Иногда в отсутствии Аято девушка садилась с книгой возле вяжущего или пишущего что-то Томы, почти соприкасаясь с ним плечами, и молча читала, пока он занимался своими делами. Нередко в мягкой полутьме, уставшая после долгого дня, Аяка засыпала, опадая на руку Томы, и тот только и мог, что стараться делать всё в разы тише и осторожнее, чтобы ненароком не разбудить госпожу. Аято несколько раз в шутку жаловался на то, что из-за силы пиро Тома стал слишком горячим, причём буквально, но ледяная принцесса, кажется, чувствовала себя совершенно комфортно, ненамеренно прижимаясь к тёплому телу Томы во время своего сна. Ей было спокойно.       Доверие — вот, что плотной нитью связывало их двоих. Им не нужно было говорить об этом, они просто всегда знали, что могут друг на друга положиться. Мнение Томы в один момент для Аяки очень авторитетным — возможно, из-за частой занятости Аято, она видела в Томе кого-то вроде брата, — и она привыкла спрашивать его совета как в рабочих вопросах, так и в бытовых. Так, например, она часто ходила в «Ткани Огуры» не одна, а с Томой, а то и вовсе просила его сходить за неё. В магазине, она внимательно рассматривала все предлагаемые ей ткани, кивала на советы продавщицы, после чего брала какой-нибудь свёрток узорчатого шёлка и, прикладывая к груди, поворачивалась к Томе. — Что думаешь? — она приподнимала голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Мне нужно платье на лето. Этот цвет вроде ничего?       А после того, как Тома охотно принимал её выбор, спохватывалась: — А тебе ничего не нужно? Ох, Мио, подай нам, пожалуйста, вон тот свёрток. Что думаешь насчёт новой кофты?       У Аяки был действительно очень хороший вкус, она подбирала себе гармонирующие друг с другом вещи, но советоваться с Томой уже вошло у неё в привычку, а он был всегда рад быть полезным.       Когда однажды она подошла к нему под вечер своего выходного дня, он уже заканчивал убирать пыль с книжных полок. — Тома, — Аяка неловко глянула на него из-под раскрытого веера, парень с удивлением обнаружил смущение в её взгляде. — Да, госпожа? — он непроизвольно расправил плечи, выпрямляя спину. — Не мог бы ты кое-что посмотреть… Мне нужно знать твоё мнение.       Тома уже не помнил, когда в последний раз Аяка показывала сразу столько эмоций. Сердце забилось чаще от зародившегося интереса.       Они пошли за дом, не на террасу, потому что там, по словам госпожи Камисато, было слишком много людей. Она усадила Тому на лавочку возле каменной стены имения и отошла на несколько шагов назад, на безопасном расстоянии от обрыва. Поджатые губы и рука, крутящая веер, выдавали волнение девушки. В её взгляде плескалось волнение вперемешку с воодушевлением. — Смотри… пожалуйста, — она смущённо вздохнула и прикрыла глаза.       Тома не сразу понял, как она начала что-то напевать. Мягкая мелодия появлялась так естественно, будто рождалась из этих деревьев, из тёплого летнего ветра и ярко-жёлтого заката. Она заполняла воздух и окрашивала атмосферу между ними.       А потом, плавным движением раскрыв веер, чуть склонив голову, Аяка начала танец. Изящные изгибы рук, переливающиеся серебром волосы, увлечённо-вдохновлённое лицо приковывали взгляд. Тома зачарованно следил за гармоничными движениями девушки. Простой танец казался чем-то невероятным, захватывающим из-за той искренности, с которой преподносился, из-за того, что он раскрывал душу.       Под конец Аяка выпустила крио стихию, позволяя ей окутать свои руки мелкими поблёскивающими снежинками. Словно волшебными рукавами, живыми, завораживающими.       Когда последние звуки мелодии затихли, она замерла с вытянутой перед собой рукой, на которой стремительно исчезали снежные узоры. Взгляд ледяных глаз, прямой и пронзительный, врезался в сердце Томы. Ему казалось, что он разучился дышать.       Сама Аяка дышала мелко и часто, а её щёки постепенно заливал слабый румянец, и вовсе не от активных движений, а от смущения. — Что… скажешь? — неуверенно спросила она, выпрямляясь и привычным жестом заправляя прядь волос за ухо.       «Я не мог оторвать от вас взгляда. Вы лучшее, что случалось со мной. Вы удивительная, и моя жизнь целиком и без остатка посвящена Вам.» — Это было потрясающе, — с трудом проглотив рвущиеся из сердца слова, выдохнул Тома. — Очень изящно.       На его взгляд, это прозвучало слишком сухо, недостаточно выражало то, что он чувствовал на самом деле, но лицо Аяки озарила радостная улыбка в ответ на эти слова. Девушка присела на лавочку рядом с Томой, задумчиво глядя вдаль, ловя последние лучи заходящего солнца. — В детстве я не мыслила свою жизнь без танцев. Я выражала в них свои чувства, расслаблялась, просто веселилась. Моя мать пела мне, — в голосе послышались нотки печали, но внешне Аяка оставалась воплощением спокойствия. — У неё был очень мягкий голос. Некоторые её мелодии до сих пор сохранились у меня в памяти. Это музыка была такая живая…       Её дыхание чуть сбилось на последнем слове, и девушка обхватила себя рукой поперёк груди. Смятение было несвойственно принцессе, и ей явно было неловко из-за того, что она не могла сдерживать себя сейчас. Тома не успел подумать, прежде чем накрыл маленькую холодную ладонь госпожи Аяки своей, передавая через неё тепло и поддержку. Аяка ничего не сказала на это, только бросила украдкой благодарный взгляд и взяла несколько секунд, чтобы выровнять дыхание. — Я не вспоминала об этом своём увлечении долгое время. Но недавно мне захотелось попробовать, посмотреть, на что я сейчас способна. Ты первый, кому я рассказываю это, Тома, — она подняла голову, встречаясь взглядом с ярко-зелёными глазами и с облегчением находя в них понимание. — Спасибо, что был моим первым зрителем.       Томе казалось, что это он должен благодарить девушку, но промолчал, наслаждаясь умиротворённым видом счастливой госпожи Камисато. Последние дни она провела в постоянном напряжении, и ему самому стало легче от того, что сейчас она наконец смогла расслабиться.

***

      Шли годы, взрослела Аяка, и Тома, взрослеющий с нею, гордился ей, как если бы он действительно был членом её семьи. Его связь с кланом Камисато уже казалась нерушимой — он больше не представлял своей жизни без них.       Когда на остров Рито впервые прибыл странный путешественник из чужих земель, не знавший ни Инадзумы, ни её людей, Тома с каким-то незнакомым ему до этого восторгом пускался в рассказы о госпоже Камисато. Светлая, добрая, безупречная Сирасаги Химэгими — такой её знали все, и такой она должна была предстать перед путешественником, чья первоначальная незаинтересованность только сильнее раззадорила Тому. Он не был бы самим собой, если бы не смог уболтать Итэра навестить поместье комиссии Ясиро.       А после личной встречи с ним, в голубых глазах зажёгся какой-то новый, невиданный ранее огонь. — Путешественник? Мне нравится его искренность. Я доверяю ему.       Тома был согласен, но странное щемящее чувство не давало ему покоя. Его самого тянуло к этому загадочному мальчику, совсем юному на вид, но обладающему удивительной внутренней силой. Но видеть ещё большую заинтересованность в глазах госпожи было немного удивительно и до странного непривычно.       Она действительно хотела довериться ему. Вечно закрытая, скрывающая свои эмоции не показывающая чувства, была готова расслабиться от одного присутствия путешественника с завораживающими янтарными глазами.       Она уже доверила ему какую-то частичку себя, и Тома на самом деле был счастлив, что госпожа наконец нашла кого-то, кого могла бы назвать своим другом, но, в то же время, навязчиво крутящиеся в голове мысли не давали ему покоя.       Внезапно ворвавшийся в их мир путешественник, что рано или поздно уйдёт, покинет их, отправится дальше искать свою сестру, слишком сильно овладел мыслями Аяки. Тома чувствовал далёкую боль, звоночком из детства, и он отчаянно не хотел больше никого терять. Но почему-то ему казалось, словно удивительной красоты и хрупкости снежинка ускользала из его ладоней, таяла, неизбежно просачиваясь водой между пальцев.

***

      В фестиваль на комиссию Ясиро всегда наваливалось много работы. Люди заваливали их письмами с различными просьбами, требованиями и благодарностями.       А ещё это был праздник, приносящий Аяке радость и заставляющий тёплую улыбку расцветать на её лице, но, в то же время, наполняющий её тяжёлой грустью. Во время него она обычно сидела в поместье, не имея возможности выйти в город, куда её душу так звали видимые отсюда огни и доносящаяся музыка.       Но сейчас Аяки не было. Тома видел, как она уходила с Итэром, и что-то подсказывало ему, что сейчас, в эту минуту, принцесса находилась где-то там, среди этих огней и счастливых людей. Он не знал, как, но был уверен, что это было возможно. Путешественник, сам того не замечая, невероятно быстро изменял жизни людей, будто ведя их за собой своим решительным свободолюбием. Это успел заметить даже Тома, несмотря на то, как недолго они были знакомы.       Тома разбирал некоторые документы, что поручил ему Аято, когда дверь тихо скрипнула. Тома на мгновение оторвался от бумаг перед собой, провожая взглядом легко впорхнувшую в коридор госпожу. Её пружинистая походка казалась непривычной, а на её лице сверкала улыбка, тщетно скрываемая за обычной маской сдержанности. Девушка выскользнула из своих туфель, прямо в носках забегая за ширму, полностью погружённая в свои мысли, не обращая внимания ни на что вокруг.       Тома не знал, заметили бы его вообще, если бы он непроизвольно не прочистил горло, тут же неловко зарываясь пальцами в волосы — он правда не хотел специально переключать внимание госпожи на себя.       Аяка, однако, среагировала, дёрнув головой в его сторону, и замешательство в её глазах быстро сменилось радостью. — Госпожа Аяка, — вежливо кивнул Тома, когда их взгляды встретились. — Ах, Тома, я не сразу увидела тебя, — её голос звучал слегка рассеянно. — Ты что делаешь? — Кое-какие дела от господина Аято. В дни фестиваля, как обычно, завал писем, — кратко пояснил он, ещё раз пробегаясь взглядом по верхнему документу и откладывая его в определённую стопку. Тома вновь посмотрел на Аяку, теперь заинтересованно подходящую к столу. — Как прошёл ваш вечер?       Он не ожидал, что так просто брошенный вопрос заставит девушку сбиться с шага и спрятать смущённую улыбку с помощью маски, которую она поднесла к лицу, словно веер. Эта маска…       Заметив недоумённый взгляд друга, Аяка отняла новоприобретённый аксессуар от лица и с лёгким восторгом протянула её на вытянутой руке, чтобы Тома мог лучше рассмотреть. — Мы купили такие! — слегка дрожащим от возбуждения голосом пояснила она. — И ещё некоторые сладости. Мы ходили между лавками, совсем как обычные люди, и он был так свободен рядом…       Аяка запнулась, внимательно следя за реакцией Томы. Его охватило странное чувство, уколом под рёбрами, словно он пропустил что-то очень важное. Ему было приятно видеть искреннюю радость, которой буквально лучилась девушка, однако мерзкое тяжёлое чувство не собиралось его покидать. — Вы отдохнули? — заботливо спросил Тома, тянясь к ладони девушки через стол, но тут же одёргивая себя, складывая руки перед собой в замок. Аяка поджала губы, прикусывая улыбку, и как можно сдержаннее кивнула. — Знаешь, это… было так прекрасно.       От того, насколько вдохновлённо прозвучали эти слова, сердце Томы болезненно сжалось. Ему хотелось стукнуть себя по голове за чувства, вспыхнувшие в груди — он должен был разделить радость госпожи. — Он так юн, — задумчиво продолжала Аяка, отходя от стола и проходясь пальцами по ширме, за которой обычно скрывалась от простых посетителей комиссии. — Удивительно, но это совсем не ощущается рядом с ним. — Итэр действительно удивителен, — кивнул Тома, прекрасно понимая, о чём говорит Аяка. — Я верю, что его появление серьёзно скажется на Инадзуме.       После продолжительного молчания, в которое Тома продолжал разбирать бумаги, а госпожа Камисато за ширмой снимала с себя элементы доспехов, оставшись в итоге в обычном мягком платье, Аяка направилась было в свою комнату, но задержалась, оборачиваясь на Тому. — Сегодня был удивительный день. Я думаю, мы все отчасти вдохновились им, — проговорила девушка, привычно формируя над рукой снежинку и задумчиво глядя на неё. — Такое чувство, будто всё это настолько хрупко, что растает, стоит мне уснуть.       Тома был охвачен растерянностью от слов госпожи. Она действительно редко обнажала свои чувства, особенно, если дело касалось её тревог, поэтому сейчас он ощущал повисшую в воздухе значимость этого момента. — Спите спокойно. Вы не одна храните эти воспоминания, — он улыбнулся, и её ответная улыбка отозвалась в его сердце невероятным теплом.       Аяка скрылась за дверью, а Тома прикрыл глаза, словно навсегда запечатляя этот светлый благодарный взгляд на внутренней стороне век.

***

      Позже, стоя на коленях на жёсткой земле перед величественной статуей электро божества и самой Сёгун Райден, со стянутыми плотной верёвкой за спиной запястьями, Тома чувствовал боком привычный жар, идущий от пиро Глаза Бога, и его охватывала невероятно пугающая беспомощность. Он даже не знал, кому молиться. Он просто отчаянно не хотел терять то, что могло утянуть за собой все его стремления, желания и цели. Воспоминания.       Перед глазами проносились беззаботные дни в Мондштадте, ощущение мягких рук матери, ободряющее похлопывание по спине от отца. Ставшая родной Инадзума, близкие местные. Тома не хотел забывать своей бесконечной привязанности к клану Камисато. Он не хотел забывать того спектра эмоций и чувств, что вызывала в нём госпожа Аяка Камисато.       Только не забирайте её.       Он ещё должен её защищать.