Сделка

      В глазах Лю Цингэ кроется бескрайнее море, в котором его собственные чувства утопают, становятся морской пеной. В руках Лю Цингэ — меч, которым он оборвал тысячи жизней (и совсем неважно чьих: людей или каких-то тварей — всё одно, всё шло против принесенной клятвы, все они были в его глазах врагами). За спиной Лю Цингэ — чудовище, опасливо озирающееся по сторонам, сошедшее из старинных преданий, из тех самых легенд, которые рассказываются вечерами детям — грозный дракон.       В руках Лю Цингэ — меч, которым он был обязан голову дракона снести. В глазах Лю Цингэ — сталь, которой давно должно было покрыться его сердце. В руках Лю Цингэ — чужая маленькая (по сравнению с его) и холодная ладонь, которую он сжимает с таким трепетом и осторожностью, что без слов становится ясно: прославленный воин, забравший тысячу жизней, Лю Цингэ отныне для них пропал, провалился сквозь землю, умер.       Потому что он заключил сделку с тем, кто должен был стать тысяча первой отнятой жизнью. Потому что он действительно умер, отказался от дома и семьи, когда преклонил голову перед монстром, признавая его себе равным — человеком, братом. Потому что он действительно умер, когда обнажил меч на собственных братьев, когда начал считать весь мир врагом — не своим, нет, — его (теперь уже, наверное, будет сказать правильней) напарника.       Лю Цингэ в прошлом — герой, в настоящем — предатель.       — Ты жалеешь? Наверняка, жалеешь. Я бы жалел.       Дракон — не чудище, отнюдь, он — самое настоящее божество. Дракон тот, перед кем склонить голову — не стыдно. Он жалел его, отреченного от семьи, считал свою просьбу о помощи и защите (ту самую клятву) обузой и глупостью, хоть и сам понимал: по-другому ни ему, ни Лю Цингэ нельзя. Он жалел его, человека, того самого, кто поклялся ему быть и щитом, и мечом до самого гроба (и вот тут был интересный момент: не ясно, до чьего именно гроба), кому сам Дракон завещал свою душу и голову.       — Отказаться от привычной жизни, чтобы просто убить дракона, который хочет побыть человеком. Глупость, скажи?       — Нет.       Лю Цингэ всегда считал, что поступает исключительно верно и ошибаться априори не может. Он и не ошибался — никто бы не посмел сказать ему, что он сделал что-то не так. Его выбор — истина, воля Богов, поэтому, когда он снова и снова оглядывается назад и видит парнишку, все также цепляющегося за его руку, он знает, что все сделал правильно, что все именно так и должно быть. Знает, что решение, которое он принял, правильное; что путь, по которому его ведут, светлый и несёт один лишь покой; что тот свет в глазах, который загорается только у тех, чьи помыслы и деяния действительно светлы, ему не привиделся — он видит его и сейчас.       Предназначение воина — драконов убивать, а не водить с ним дружбу, но ни Лю Цингэ, ни дракон, у которого не было имени, уже давно не считали их сделку, напоминающую обоюдоострый клинок, чем-то странным или неправильным, наоборот — она ощущалась настолько естественно, что даже казалось, будто бы они были рождены, чтобы встретиться.

***

      Впервые они встретились в горах, в пещере, в той самой, про которую обычно гуляют разные байки в деревнях. Там же теперь они и живут. Лю Цингэ тогда был полон уверенности, что делает что-то однозначно крутое и очень важное для общества, нечто такое, что разом стало бы достоянием не только его, но и всего его рода в целом. Дракон тогда прятался по углам, желая избежать бесполезного боя, бесполезной смерти героя. Он пытался заговорить зубы, блокировать удары, уворачиваться, даже шипеть, когда доводился момент, но все же решающим фактором стала простая (такая человеческая, что даже странно) мольба: Дракон обратился в человеческое дитя — юношу одного с героем возраста — и высказал всё, что ошарашенный Лю Цингэ до этого пропускал мимо ушей.       — Да убери ты этот чертов меч! — Как сегодня помнит Лю Цингэ чужой крик, наполненный невероятной злостью и раздражением. — Убери, говорю. Не видишь, что-ли, что я вышел к тебе с миром?!       Лю Цингэ медлил (наверное, впервые за всю свою жизнь), сверлил Дракона презрительным взглядом, но все же из чувства гордости (благородный воин не нападёт на того, кто безоружен в его глазах) спрятал клинок в ножны.       — Что тебе нужно?!       — Поговорить? — Дракон позволил себе единственный смешок. — Ладно, благородный воин Лю, не смотри так. Мне неприятно.       — Откуда ты?.. — Лю Цингэ не договорил, его перебили.       — Знаю тебя? Так во всех деревнях только о тебе и говорят, мол, какой сильный, непобедимый и много чего ещё! — Дракон, желая показать, насколько велики слухи, ходящие вокруг воина, встал на носочки и очертил руками круг. — Слухи о тебе велики, как Солнце!       — Не заговаривай мне зубы, чудовище!       Мысль о том, что о нем знали даже те, чьи головы ему только предстояло отрубить да бросить к порогу отцовского дома, были наслышаны о нем, стала причиной для гордости: он действительно был восхитителен в своей стезе — в сражениях! В бою! Но даже почувствав на губах вкус гордости и, возможно, скорой очередной победы, он смотрел на дракона с таким хладнокровием, что у того должны были замёрзнуть по меньшей мере ноги. Должны, но не мерзли.       — Что тебе надо?!       Дракон задумался. Возможно, он подбирал слова, возможно, придумывал причину своего странного поведения — неизвестно, известно лишь, что следующие слова — не те, что был готов услышать Лю Цингэ.       — Чтобы ты убил меня.       Повисло молчание.       Лю Цингэ так и замер, готовясь в любой момент обнажить меч. Дракон смотрел на него с решимостью и чего-то ждал.       Так и не дождался. Продолжил.       — Но не сейчас. Через пару лет: я не знаю точно, сколько мне осталось — год, или два, а может и все пять, но я уверен, что ты поймёшь, о чем я, когда придёт время. — Он говорил быстро, но чётко, так, словно не скажи он этого сейчас — не скажет больше никогда. Не сможет сказать, не осмелится. — Я хочу прожить оставшиеся мне годы спокойно. Без войн. Без постоянных сражений. Как самый простой человек.       Лю Цингэ по-прежнему молчал. Он не сверлил дракона взглядом, не искал уловок. Он искал искренность — и он ее видел на самом дне чужих глаз. Дракон не врал, слова его шли от самого сердца, а желание умереть через несколько лет было ничем иным, как предложением сделки: его голова у ног воина взамен на несколько лет нормальной жизни (правда об участии в этой жизни Лю Цингэ нигде не говорилось. Это — его собственная воля).       — Хорошо. Я убью тебя через пару лет, но... — он решительно выдержал короткую паузу, чтобы до Дракона отчётливо дошёл смысл его слов: — Куда бы ты ни пошёл, я последую за тобой. Я обнажу меч, чтобы прикрыть твою спину. И... — снова заминка. На этот раз пришла его очередь подбирать слова: — Я лично прослежу, чтобы твоя жизнь была… обычной.       Дракон не веряще уставился на спокойного воина. Врет ли? Пытается ли заговорить, чтобы убить прямо сейчас? Можно ли ему довериться?       — Хорошо. Так тому и быть. Мы станем партнёрами на эти несколько лет, — Дракон улыбнулся, вытянул руку, предлагая рукопожатие, как знак, что их сделка официально заключена, — Лю-шиди.

***

      — Цинцю.       — Что?       — Ты хотел имя, — Лю Цингэ старался делать вид, будто бы ничего сверхъестественного не происходит и эта ситуация его совсем не смущает; будто бы это совсем не он запомнил чужое нелепое желание и решил его воплотить. — Чтобы быть более похожим на человека.       — А-а… А почему именно это?       Лю Цингэ пожал плечами. Он правда не знает. Он услышал его где-то на улице: кто-то кого-то окликнул, и оно в одно мгновение показалось подходящим, вернее, Лю Цингэ, услышав его, неосознанно подумал о партнёре. Вот и все.       — Оно показалось мне подходящим.       — Подходящим? — Дракон, отныне названный Цинцю, с любопытством оглянулся на Лю Цингэ. — Спасибо.