Часть 1
31 августа 2021 г., 23:57
— Братик, идём, я написала желание на тандзаку, помоги мне прицепить его!
В мою руку тут же скользнула маленькая, теплая и потная ладошка Орихиме, и я послушно подхватил сестру на руки.
— Показывай, на какую ветку цеплять.
Она ткнула пальцем в самую верхнюю, и я вздохнул. Каждую Танабату Орихиме загадывала одно и то же и привязывала тандзаку как можно выше, этот год не стал исключением. Орихиме никогда не говорила мне, что пишет на узкой полоске цветной бумаги, а я и не старался подсмотреть, так как и без этого понимал, чего она могла хотеть.
Мы все, Орихиме, я и наш отец, хотели бы этого: чтобы наша мать наконец вернулась. И только пятилетней сестрёнке было невдомек, что мама уже давно покинула этот мир.
— Шотаро, — шёпотом позвала Орихиме. — Я хочу, чтобы ты купил мне фонарик. Мы напишем твоё желание.
Я удивленно вскинул брови и улыбнулся:
— Зачем? У меня только одно желание — чтобы моя сестрёнка Орихиме выросла и перестала отбирать у меня одеяло по ночам.
Орихиме нахмурилась и сложила руки на груди.
— Братик Шотаро говорит глупости, Орихиме никогда такого не делала. Орихиме ведёт себя очень хорошо. Мама будет гордиться мной, когда вернётся, потому что Орихиме хорошая дочка.
— Хорошая, хорошая, — тихо согласился я, поправляя на младшей юката и заправляя прядь волос сестры обратно в пучок. — Так какой ты хочешь фонарик?
Танабата в Хирацуке выдалась жаркой и гораздо более многолюдной, чем в последние пять лет. Совершенно случайно мне удалось выцепить взглядом из толпы пару своих одноклассников, девочки в ярких юката даже махнули мне рукой. На лицо выпросилась улыбка, и я незаметно поцеловал Орихиме в макушку.
— Красный, — заявила она. — Хочу, чтобы Инари подарила Орихиме и Шотаро маму.
Я едва сдержал смех и протянул несколько монет продавцу фонариков.
— Орихиме, ты действительно думаешь, что Инари сделает это?
— Да! Её лисички принесут нам маму на спинах, а самая-самая большая, девятихвостая, будет защищать её.
Сестра вскинула на меня пару своих больших глаз, и у меня невольно защемило в груди. Но я не стал озвучивать слова о том, что лисы никогда не станут помогать людям, даже если существуют. А девятихвостые так вообще способны стереть с лица земли весь наш регион Канто и враждебно настроены к людям.
Орихиме была слишком доброй и иногда настолько искренней, что я ей завидовал. Она могла сказать всё открыто и честно и никогда не отступалась от своего мнения, несмотря на маленький возраст. Мне же часто хотелось провалиться под землю от тех эмоций и мыслей, с которыми я поневоле сталкивался, но решиться и всё высказать, как делала это сестра, я не мог. Это было выше моих сил. Это было моим главным недостатком.
В тёмное августовское небо взвилась ярко-рыжая стрела и рассыпалась в искрах по плоской темноте в звёздной крошке. Орихиме радостно захлопала, а я замер.
На ступеньках, ведущих в святилище богини Инари, прямо в красных воротах между каменных лисиц с жемчужинами в зубах стояла она. Мятно-зелёная юката светлела в полумраке, наполненном тёплым светом бумажных фонарей и фейерверков, а глаза её обладательницы сверкали в ночи, как чистый янтарь. Я никогда в своей недолгой семнадцатилетней жизни не видел таких потрясающих глаз.
Она заставила меня замереть на месте с Орихиме и потухшим фонарем в руках и едва заметно улыбнулась, поймав мой заворожённый взгляд.
Мне сложно было угадать её возраст на глаз; она как будто менялась каждый миг, стоило только моргнуть. Казалась молодой девушкой, светлый цвет юката говорил об отсутствии замужества, но глаза... Глаза были старше, казалось, даже самого праздника Танабата, да что там — всего мира.
— Орихиме, Шотаро!
Я обернулся на голос, и морок с глаз словно бы спал. Через толпу протискивался отец, стараясь не уронить палочки с засахаренными фруктами, одну из которых Орихиме тут же ухватила, стоило ей оказаться в поле зрения.
— Ну, рассказывайте, что вы успели сделать, пока меня не было.
Он забрал сестру с моих рук и благодарно кивнул. Орихиме тут же торопливо заговорила:
— Шотаро помог мне привязать тандзаку и даже купил фонарик, смотри!
Она тут же принялась хвастаться, а я снова нашёл взглядом ту девушку с необычными глазами. Она, казалось, и не уходила никуда, только обзавелась белым фонарем, исписанным киноварью, и теперь стояла там, объятая красно-рыжим светом фейерверков, вспыхивающих над её головой.
Я нащупал в кармане старых шорт ингалятор и несильно сжал его пальцами. "Главное не переживай, Шотаро", — сказал я себе и, сделав глубокий вдох, шагнул к каменным ступеням.
— Здравствуйте, — согнулся в поклоне. — Мне не показалось, или вы смотрели именно на меня?
Тихий, едва слышный смешок заставил мои уши заалеть, но я сделал усилие и поднял глаза. Два янтаря тут же впились взглядом в моё лицо, и я почувствовал в теле лёгкое оцепенение.
— Ну здравствуй, Шотаро, — усмехнулась она, и глаза её тут же сделались похожи на лисьи.
Через неделю в Канто с большим опозданием начался сезон дождей, а ещё через неделю я узнал незнакомку с Танабаты, от которой пришлось в великом смущении убежать, в воспитательнице Орихиме — Кан Сыльги.
***
— О чём задумался, Шотаро? — тихо спросил отец, когда я снова случайно обрубил под корень саженец гуттуинии, которую мы решили высадить в маленьком палисаднике вместо погибших маминых флоксов. "И украшение, и еда", — посмеялся отец, а я не смог выдавить ни слова. Наша семья без мамы действительно ничем не отличалась от грядки с гуттуинией, с которой подальше убрали чувствительные флоксы. — Ни о чем, пап, — улыбнулся я криво и стянул перчатку, чтобы достать ингалятор и сделать вдох. Я ни за что не признался бы отцу в том, что думаю о Кан Сыльги, о воспитателе его, черт возьми, дочери. Это оказалось так нелепо, неправильно. Совсем не так, как привиделось на празднике Танабата. Она — взрослая женщина, пусть незамужняя, но до невозможности красивая, а я... Я всего лишь школьник. Совсем как у Макото Синкая. Я завидовал Орихиме белой завистью. Сестра могла напроситься к Сыльги домой, вцепиться в её красивую ладонь с фалангами длинных пальцев. Могла поцеловать в щеку, обнять, прижимаясь плечом к подолу платья, и торопливо заговорить о каких-нибудь несуществующих вещах. Сентябрь резал без ножа. Горел листьями клёнов, разжигая ещё больший пожар в моей душе. А Кан Сыльги смеялась своими янтарными глазами и была наигранно вежлива со мной при отце и Орихиме. А я хотел насмотреться. Насмотреться, как тогда, когда её взгляд был направлен только на меня, когда в её руках теплился белый бумажный фонарь, а за спиной взрывались фейерверки. Эта Танабата снилась мне каждую ночь, и иногда я бы хотел не просыпаться, но всё чаще искал поводов не спать. В отличие от подростков, опирающихся на опыт аниме в качестве консультации по любовным приключениям, я чётко понимал, что мне нужно держаться подальше от неё, от Кан Сыльги. И держаться подальше — это значит не позволять ей и её образу выесть весь мой маленький мозг под корень. Я был уверен в том, что я смогу справиться с этим. Но я ошибся.***
На празднике наблюдения за луной она выглядела ещё краше, чем на празднике Танабата. Сопротивляться было практически невозможно, когда она взяла нас с Орихиме за руки, пропустила вперёд отца и потянула покупать еду, а я в этот момент позволил себе слабость — разглядеть её в деталях. Юката была неизменно зелёной, а заколка в волосах — красной. Её походка, грациозная и мягкая, притягивала взгляды многих мужчин. Моего отца в том числе, и я мог понять его. Возможно, я даже готов был бы уступить ему объект обожания, но я не мог сделать этого хотя бы потому, что мысль видеть Сыльги в нашем доме каждый день уже казалась мне невозможной. Взгляд зацепился за бусину на расшитом птицами и цветами розовом кушаке её юката, и я почему-то пригляделся получше. Она поблескивала в свете уличных огней как самая настоящая жемчужина, и мне показалось, что где-то я уже видел похожую. — На что засмотрелся, Шотаро? — раздался голос Сыльги практически рядом с ухом, и я тут же вздрогнул, чувствуя, как стремительно алеет шея, а в горле начинает свербить. Мотнул головой и тут же вытащил из кармана ингалятор. И присосался к нему, как золотистый кои к брошенной в прудик палисадника раскрошившейся булке. Это было единственное спасение от Кан Сыльги, которая словно паразитировала на моих лёгких и пыталась добраться до сердца осколком такой неправильной и запретной любви, что меня самого передергивало от неё, стоило только позволить себе подумать о ней лишние минуты. А потом лицо Кан Сыльги осветил лунный фонарь, и я обомлел. Янтарные глаза превратились в пару лисьих, совсем как у каменных статуй вдоль тропинки к святилищу богини Инари. Яркий огонь фонаря ослепил, и я бы решил, что это всего лишь морок, как вдруг из-за спины Кан Сыльги взвился ярко-рыжий хвост, шлепая обомлевшего меня по губам. И тут я понял всё: и совпадение места, где мы встретились, и объяснение её повадок, и даже эта бусина, так поразительно напоминающая жемчужины в зубах каменных лисиц. Я схватил её в тот же момент, как рыжий лисий хвост вспышкой промчался перед моими глазами. Я не верил в кицунэ с самого детства и всегда недоверчиво относился к тому, как старательно отец и мать обхаживают палисадник с керамической статуэткой лисы на одном из камней. Я не верил в кицунэ с самого детства, но именно кицунэ в лице Кан Сыльги смотрела на меня сейчас почерневшими от гнева глазами. Именно в кицунэ я был влюблён последний месяц, и именно от этого мне в этот миг было так нестерпимо обидно и даже противно, что я сильнее сжал жемчужную бусину в кулаке, намереваясь использовать её как можно скорее. — Я тут вспомнила, что мне нужно кое-что обсудить с Шотаро, — выдохнула Сыльги тихо, и Орихиме тут же потащила отца в сторону стола с плетёнными браслетами, а в моё предплечье впились острые лисьи когти, которые пронзили плоть до крови, и под футболкой с длинным рукавом тут же начало расползаться темное пятно. От очарования Сыльги не осталось и следа. Она гневно зашипела и уставилась на меня парой горящих, практически обжигающих янтарных глаз. — Ну и что ты хочешь взамен? Тебе лучше отдать её по-хорошему, если тебе дорога твоя жизнь. Её загадочный образ крошился и осыпался, как побелка, и вскоре в моих глазах осталась лишь уязвлённая и разъярённая лисица, у которой отобрали самое дорогое. — Я был влюблен в вас с самой первой ночи, вы прекрасно знали об этом, так ведь? И теперь так злитесь, когда я узнал вашу тайну, — на лицо вылезла такая кривая усмешка, что я удивился сам себе. — Я бы сказал вам подавиться этой жемчужиной, но вы заставили меня понять кое-что действительно важное. Сыльги замерла, а я сглотнул, сжав бусину снова. — Вам было забавно наблюдать за нами? Вы смеялись и смотрели, как отчаянно Орихиме цепляется за вас в попытке сделать своей мамой. Как я цепляюсь за вас, как вами проникается наш отец. Я ненавижу вас, Сыльги. Я понял это в ту же секунду, как ваш рыжий хвост выдал вас. Вы казались мне красивой и недоступной, и я думал, что любить вас неправильно. Но на самом деле смешно было доверять вам вообще. И пусть я выгляжу глупо, когда вываливаю эту тираду, я делаю это впервые, я не такой, как Орихиме. Но я просто хочу, чтобы вы знали. Не приближайтесь к нашей семье. Забирайте её, — я уронил бусину на её ладонь и тихо вздохнул. — Но сделайте так, чтобы отец встретил достойную женщину. Я знаю, вы можете, вы слуги Инари, вы можете почти всё. Слова дались мне вдруг с такой лёгкостью, будто я учился у Орихиме искусству говорить честно и прямо. И я понял, что наконец поступил правильно, вот только жаль, что моя глупость водила меня за нос всё это время. Глупость по имени Кан Сыльги.
