кто-то ещё

куроо родился и вырос в маленьком портовом городке на севере японии, таком, где море холодное и неприветливое даже летом и где все друг друга немного знают. ему никогда не хотелось переехать в токио; он не мечтал о стеклянных небоскрёбах, неровных в жарком и пыльном столичном воздухе, когда был подростком, как остальные ребята со школы. вместо того, чтобы смотреть на своё отражение в окнах высоток, куроо разглядывал его в море. в детстве он был уверен, что вырастет и станет рыбаком, как его папа, но таланта у него не было никакого, и удочки, как назло, валились у него из рук, леска запутывалась в узлы, а рыба — даже самая мелкая — срывалась обратно в воду. к двадцати пяти куроо почти привык работать там, где попадётся, не задерживаясь на одном месте больше полугода. курьер, строитель, бармен, уборщик, грузчик — куроо возьмётся за что угодно, если ему заплатят. он любит слушать городские сплетни, узнавая от говорливых старушек, не появилось ли для него где-то новое местечко. одна из его знакомых — элегантная бабуля из дома напротив, которая носит соломенную шляпу в любую погоду и называет его исключительно «куро, мой мальчик» — вечером в четверг, после его смены официантом в маленькой, почти незаметной забегаловке на набережной, радостно сообщает ему, что смотритель местного маяка уже неделю как сдох. «говорят, утонул, старый хрыщ», — весело рассказывает она. — «он, знаешь, в шестидесятых был бабником редкостным. всё обещал на мне жениться, седой пердун. а я в своё время была той ещё красавицей, ну, я тебе фотки показывала, ты видел… куро, мой мальчик, ты море, кажется, любишь? как тебе работёнка?» конечно, куроо сразу же соглашается. он бегал к маяку, стоявшему поодаль от остального города, ещё в младших классах, чтобы подышать солёным ветром и на утро обязательно простыть, а потом не идти на математику. что тогда, что сейчас маяк выглядел абсолютно одинаково, будто бы он застыл во времени — или, может, дело было в том, что ещё больше развалиться он уже не мог. на самом верху, куда куроо поднимается по шатким ступеням, которые вот-вот грозят рассыпаться прямо под его ногами, висит старый керосиновый фонарь. его — по инструкции — нужно зажигать каждую ночь и тщательно следить за его исправностью. работа куроо нравится: он живёт в уединении, изредка общаясь с проплывающими мимо моряками или местными рыбаками, и от него почти ничего не требуется. маяк, хоть и трещит по швам, но всё же исправно указывает путь заблудившимся в холодных морях кораблях. иногда, правда, его свет внезапно гаснет, и — изредка, совсем изредка, это, наверное, от долгого одиночества — куроо кажется, что в маяке, кроме него, живёт кто-то ещё. но ему, конечно же, просто кажется. если он и может здесь кого-нибудь встретить, то разве что какого-то не очень удачливого рыбака, у которого снова ничего не клюёт. такие иногда попадаются: жалуются на плохую погоду, рассказывают новости из города, делятся секретами наживки и настоятельно приглашают как-нибудь прийти к ним в гости, чтобы попробовать свежевыловленной рыбы. куроо обычно даже не запоминает их имена. это и не нужно: они всегда готовы представиться вновь. — меня зовут акааши кейджи, — говорит ему один из рыбаков пасмурным пятничным утром. куроо не уверен, слышал ли он это имя когда-то раньше. — у моей матери рыбная лавка на окраине города, может, знаете? я помогаю ей и отцу. не очень сегодня погодка для ловли рыбы, да? море за его спиной пузырится, перекатывается и бурлит, словно вода в кипящем чайнике. даже куроо, у которого с рыбалкой никогда не клеилось, понимает, что бессмысленно пытаться что-то словить в такую погоду, но акааши поворачивается лицом к волнам и упрямо следит за ярким поплавком. его глаза — куроо так кажется — похожи на грозовое небо. туман, густой, как кисель, и пушистый на ощупь, мягко окутывает его силуэт. — море волнуется. скоро будет дождь, — акааши произносит это так, будто это какая-то новость. — мне, наверное, пора домой. надеюсь, мы ещё увидимся, куроо. когда дымка тумана, разрешёченная начинающимся ливнем, полностью его проглатывает, куроо вспоминает, что не говорил ему своего имени. может, старушка с соломенной шляпой позаботилась о том, чтобы все в городе слышали о куроо, а, может, они с акааши уже были знакомы — не то чтобы куроо была какая-то разница. дни здесь мало чем отличались друг от друга, так что не было смысла их запоминать. в промозглые, грязные и мокрые понедельники, все одинаковые, как на подбор, куроо прячется внутри маяка. зажжённый наверху керосиновый фонарь слабо освещает его аскетичную комнатку, кровать у закругленной шершавой стены и оставленный на невысоком столике старый журнал с загнутыми страницами. его куроо нашёл ещё несколько месяцев назад, когда только начинал изучать маяк: предыдущий смотритель оставил его в верхнем ящике прикроватной тумбочки. по вечерам куроо листает этот журнал — правильнее было бы назвать эту блёклую тетрадку ежедневником — и от скуки читает по несколько страниц. там было что-то про рыбу, про плохую погоду и про то, как часто в последнее время начал гаснуть свет. обложка журнала пахнула морем и дождём, как и весь маяк: казалось, этот запах въелся в стены так давно, что уже никогда не выветрится. сыростью пропитался даже фонарь, то и дело мигающий в особо мрачные грозовые ночи, будто его захлестывают волны, бьющиеся о песчаный берег снаружи. иногда он гаснет совсем, и куроо проводит несколько минут в кромешной темноте, оглушающе тихой и неестественно чёрной, будто кем-то — или чем-то — специально созданной, пока не зажигает фонарь снова. тени ползут по неровным стенам, складываясь в странные, причудливые узоры, и какой-то первобытный страх, тот самый, который «бей или беги», заставляет мышцы напрячься, горло пересохнуть и саднить, а волосы прилипнуть ко лбу от холодного пота — всего на пару мгновений, и потом наваждение проходит. маяк успокаивается, и море успокаивается тоже, но продолжает пристально за ним следить. кипящая пена на гребнях волн, серая и густая, — это, куроо уверен, его глаза. море всматривается на него и принюхивается, словно пытаясь решить, достоин ли он того, чтобы его сожрать, или нужно ещё немного подождать. — тебе никогда не кажется, что море… ну, как будто живое? — говорит он акааши, когда они видятся в конце ноября. акааши почему-то ловит рыбу только в плохую погоду — хотя, если подумать, она тут всегда такая. — как будто оно чего-то от тебя хочет. — море волнуется больше обычного, — вместо ответа на вопрос произносит акааши, и куроо уже знает, что он скажет дальше. — скоро будет шторм. куроо не уверен, что сможет его пережить. — представь, что море — это твой домашний питомец, например, доберман, — продолжает акааши. — если обращаться с ним хорошо, с тобой ничего не произойдёт. но если забудешь его покормить — он откусит тебе ногу. или сожрёт целиком — тут как повезёт. глаза акааши, как и всегда, сливаются с грозовым небом, и, если присмотреться, в них можно увидеть отблески молнии. куроо надеется, что акааши покормит и выгуляет море за него. «ливни меняют друг друга точно по очереди», — читает он в старом журнале, который до сих пор лежит у него на тумбочке, — «я не выходил на улицу уже несколько дней, и фонарь гаснет всё чаще. думаю, море окончательно проголодалось. так мне сказал рыбак, который иногда сюда заходит. мне кажется, он знает гораздо больше меня. завтра спрошу у него, что сделать, чтобы море успокоилось — если, конечно, успею». на следующей странице — такой же жёлтой и влажной, как и все остальные — неаккуратным, слегка дрожащим почерком написано: «он не рыбак. море его слушается. если он захочет, оно меня сожрёт». куроо слышит, как где-то вдалеке ударяется о землю гром и как трещит керосиновый фонарь, окончательно погасая и оставляя маяк в темноте. море за запертой дверью захлебывается волнами, кашляет и кипит. если выйти наружу, оно размоет следы на мокром песке и потянется вверх, к чёрному небу, которое качается над головой и вот-вот упадёт на берег. на самом его краю — там, где вода смешивается с дождевыми облаками — кто-то есть. куроо не видит лица акааши, но точно знает, что это он. он ловит рыбу только в плохую погоду, и сейчас у него, наверное, прекрасный улов. — зайди глубже, куроо, — говорит он. куроо слышит его так же хорошо, как если бы он стоял совсем рядом, и его голос звучит спокойно и обыденно, словно сейчас вторник и они обсуждают разные виды наживок. — пришло время покормить море. зайди глубже. и куроо слушается. бокуто родился и вырос в маленьком портовом городке на севере японии, таком, где море холодное и неприветливое даже летом и где все друг друга немного знают. ему никогда не хотелось переехать в токио; он не мечтал о стеклянных небоскрёбах, неровных в жарком и пыльном столичном воздухе, когда был подростком, как остальные ребята со школы. вместо того, чтобы смотреть на своё отражение в окнах высоток, бокуто разглядывал его в море. в детстве он был уверен, что вырастет и станет рыбаком, как его дедушка, но таланта у него не было никакого, и удочки, как назло, валились у него из рук, леска запутывалась в узлы, а рыба — даже самая мелкая — срывалась обратно в воду. к двадцати шести бокуто почти привык работать там, где попадётся, не задерживаясь на одном месте больше полугода. курьер, строитель, бармен, уборщик, грузчик — бокуто возьмётся за что угодно, если ему заплатят. он любит слушать городские сплетни, узнавая от говорливых старушек, не появилось ли для него где-то новое местечко. одна из его знакомых — милая тётушка из соседнего дома, которая печёт восхитительный яблочный штрудель и называет его исключительно «бокуто, милый мой» — вечером в среду, после его смены охранником небольшого продуктового магазина, вздыхая, сообщает ему, что смотритель местного маяка недавно погиб. «говорят, утонул, бедняга», — обречённо тянет она. — «а такой молодой был, даже не верится! плавать не умел, что ли? помню, был у меня один приятель, который в восьмидесятых — да, тот, про которого я как-то рассказывала… бокуто, милый мой, ты море, кажется, любишь? как тебе работёнка?» конечно, бокуто сразу же соглашается. он бегал к маяку, стоявшему поодаль от остального города, ещё в младших классах, чтобы подышать солёным ветром и на утро обязательно простыть, а потом не идти на математику. что тогда, что сейчас маяк выглядел абсолютно одинаково, будто бы он застыл во времени — или, может, дело было в том, что ещё больше развалиться он уже не мог. на самом верху, куда бокуто поднимается по шатким ступеням, которые вот-вот грозят рассыпаться прямо под его ногами, висит старый керосиновый фонарь. его — по инструкции — нужно зажигать каждую ночь и тщательно следить за его исправностью. работа бокуто нравится: он живёт в уединении, изредка общаясь с проплывающими мимо моряками или местными рыбаками, и от него почти ничего не требуется. маяк, хоть и трещит по швам, но всё же исправно указывает путь заблудившимся в холодных морях кораблях. иногда, правда, его свет внезапно гаснет, и — изредка, совсем изредка, это, наверное, от долгого одиночества — бокуто кажется, что в маяке, кроме него, живёт кто-то ещё.