the wandering time

Кэйа Альберих занимает своё привычное место — столик у самого входа в таверну — даже после её закрытия. За весь вечер он не произнёс ни единого слова, и теперь сидит, вперившись в Дилюка терпеливым взглядом и покачивая в тонких пальцах бокал, к которому так ни разу и не притронулся. Он в форме, и волосы чернильной рекой спускаются по его плечу, отливая глянцем в тусклом свете свечей. Немой рот не дарит ни удушающей честности, ни горького обмана, но во взгляде его — истина напополам с ложью, и игнорировать их так же невозможно, как и пытаться разделить. Дилюк методично протирает стаканы, пока последний, уже чистый и сухой, не занимает свое положенное место. Затем он протирает стойку и делает переучет всех откупоренных в течение дня винных бутылок, изготовленных и проданных напитков — и только после этого, когда у него наконец заканчиваются оправдания, покидает стойку и подходит к столику у двери. Всё это время Кэйа не отрывает от него взгляда. Он почти начинает улыбаться, и Дилюк сжимает ладонь в кулак, будто хочет стереть эту улыбку прежде, чем она полностью расцветёт на чужом лице. — Таверна закрыта, — говорит он. — Я знаю, — отвечает Кэйа. Рассыпается смехом, дрожью скатывающимся у Дилюка по затылку. — Не гневайся, мастер Дилюк. Прошло так много времени с тех пор, как мы нормально разговаривали в последний раз. Я просто хотел посмотреть, как у тебя идут дела. Вместо лица Кэйи Дилюк рассматривает подрагивающее пятно света на стене. В полнейшей тишине он стягивает перчатки, а Кэйа лишь продолжает наблюдать. В ночи, подобные сегодняшней, когда возвращаться на винокурню уже слишком поздно, Дилюк остаётся в пустующей комнате на втором этаже таверны. Ночи, подобные сегодняшней, когда свечи не затухают в попытке отогнать от его порога подступающий сон, он проводит в ожидании, пока темнота, столь густая, что в ней, кажется, можно плавать, не отступит под натиском первых рассветных лучей. — У тебя так много свободного времени? — Сегодня я не на дежурстве. Разумеется. Глупый вопрос. — Что же, ты меня увидел, — наконец говорит Дилюк. — Есть ещё, что сказать? Ровно горят свечи в канделябре. Из окон, выходящих на молчаливый город, подступает чернота. — Разве ты не скучал по мне? — У меня нет времени на твои игры, — произносит Дилюк. — Тогда на что у тебя есть время? — тихо спрашивает Кэйа. Слабый свет покрывает стены таверны необработанной медью, волокна лакированного дерева стола мерцают мазками масляной краски, и Дилюк вглядывается в них, качая головой и отказываясь встречаться с пронзительным взглядом. В любую другую ночь ему было бы не так больно, или хотя бы терпимо настолько, насколько то вообще возможно. Но сегодня уже слишком. Сегодня всё слишком. — Идите домой, капитан, — говорит он.

***

В следующий раз, когда Дилюк встречает Кэйю, тот статуей стоит среди одуванчиков прямо за ведущими в город боковыми воротами. За плечами капитана дрожит в сладкой дремоте затянутое молочной пеленой озеро. Черная кровь стекает с его клинка, серебрится в лунном свете, как полузабытое воспоминание, и он вытирает длинную полосу крови с щеки, не отрывая глаз от Дилюка. Дилюк слегка кивает в знак приветствия, что он воспринимает как разрешение приблизиться. — Добрый вечер, — легко говорит Кэйа, и непроницаемое выражение исчезает с его лица. Над их головами по бархатным юбкам неба взбирается луна, словно она дитя, ищущее и жаждущее внимания матери. — Возвращаешься с патруля? — спрашивает Дилюк, не глядя на него. Разговаривать с Кэйей больно, но игнорировать его ещё больнее, и по крайней мере на данный момент он может притвориться, что всё ровно так, как должно быть. — Мгм... хиличурлы и несколько магов бездны — не о чем беспокоиться. Пока. Похоже, они действительно становятся всё активнее. Любопытно, правда? — Всё, что мы можем сделать, — это оставаться настороже, — говорит Дилюк. — Сейчас мы в состоянии справляться с проблемами по мере их поступления. Это неважно, пока люди в безопасности. — Сказано с истинной честью, — говорит Кэйа и стряхивает кровь с клинка. Та тёмным росчерком падает на землю. — Я тоже гражданин этого славного города, о благородный герой. Будешь ли ты также оберегать меня, когда драконы откликнутся на зов, оповещая о своём голоде раскатистыми волнами грома на всем пути от Южных небесных врат до Драконьего Хребта? — Не говори чепухи, — произносит Дилюк. Разговаривать с Кэйей так кажется знакомым, и это ощущение знакомости ложится свежими царапинами поверх его молодой, ещё не зарубцевавшейся кожи. Разрежь свои вены и выпусти яд, но боль никуда не исчезнет. Кэйа смеётся. — Давай вместо этого я расскажу тебе небольшую историю. Два года назад я отправился в гавань Лиюэ на Праздник морских фонарей, и на обратном пути мне ужасно захотелось пить, но на многие мили вокруг не было ни капли пресной воды, а мой кошелёк опустел, после того как невероятно хитрый торговец продал мне кор ляпис в гавани. Вскоре после этого я наткнулся на повозку под накренившимся дубом. В ней лежали бурдюк с водой, лира с оборванными струнами и закатник. Что бы ты выбрал на моем месте? — Это очередная твоя странная загадка? — Не совсем, — говорит Кэйа и снова смеётся. — Позволь мне рассказать тебе, что было дальше. Ты оставляешь бурдюк для следующего несчастного путешественника, берёшь закатник и лиру и идёшь в ближайшую деревню. Там ты обмениваешь закатник на воздушного змея, воздушного змея на горсть семян одуванчика, семена одуванчика на мешок муки, муку на рог митачурла от другого путешественника, потому что носить с собой рог показалось ему плохой приметой и он очень хотел заложить его — с детьми всегда легко договориться, — а затем идёшь в деревенскую таверну со своей лирой и бронзовым рогом и рассказываешь историю о том, как на тебя, несчастного барда, чьим единственным источником средств к существованию была лира, напал злобный митачурл, от которого тебе едва удалось этой самой лирой отбиться, и теперь ты остался со сломанным инструментом, вещевым мешком и рогом в качестве трофея. Кто-то жалеет тебя и предлагает оплатить починку лиры в обмен на рог, втайне радуясь своей удаче и изобретательности в получении столь редкой вещицы за такую символическую цену. Затем ты берёшь лиру и отправляешься в следующую деревню, где стоишь на площади и громко заявляешь, что это лира, когда-то принадлежавшая самому лорду Барбатосу, пока какой-нибудь наивный дурак не купит её у тебя за непомерную плату, а потом ты пойдёшь в таверну со своими недавно приобретенными деньгами и купишь самый большой бочонок самого дорогого вина, с которым только готов расстаться владелец, ну и глоток прохладной воды, разумеется. — Столько проблем ради одного глотка воды и алкоголя, от которого твоя жажда только усилится, — сухо говорит Дилюк. Кэйа подмигивает и прикладывает палец к губам. — Ты ещё не услышал, как заканчивается эта история. Оказывается, что закатник, который ты украл, был драгоценной собственностью маленькой девочки-призрака, и она приходит за тобой ровно в тот момент, когда ты покидаешь деревню, вселяется в тело гидрослайма и яростно преследует тебя до самого Мондштадта. У Дилюка невольно вырывается смех. Он сразу же закрывает рот, будто его могли поймать на чём-то неприличном. Кэйа улыбается и отходит от городских ворот к воде, маня Дилюка за собой, и луна отражается в темной поверхности, как монета на дне колодца. По-прежнему охваченный чарами Кэйи, Дилюк следует за ним по пятам, словно они оба всё ещё дети с наивными сияющими глазами и он охвачен трепетом от того, каким кажется взрослым и мудрым в делах этого мира. — Твоя история напомнила мне кое о ком. В городе есть бард, согласный спеть тебе за яблоко или бочонок одуванчикового вина. — Целый бочонок? Значит, он жадный человек. — Не более жадный, чем ты, — говорит Дилюк, не в силах сдержаться. — Ты все берёшь, берёшь и берёшь, и всё равно возвращаешься. Когда ты поймёшь, что не можешь получить всё, что желаешь? Кэйа замолкает и некоторое время смотрит на него, сидя на деревянном пирсе, и лежащий у него на коленях меч сверкает холодной вспышкой при каждом его движении. — Я хотел спросить, — резко говорит он, меняя тему, чтобы восстановить хрупкую стену отчужденной вежливости между ними, — ты не возражаешь, если на днях я приду на винокурню? Хочу забрать кое-что. В одно мгновение они возвращаются к капитану Кэйе из Ордо Фавониус и мастеру Рагнвиндру, к отстранённым взглядам чужих людей, не стремящихся проникнуть глубже и узнать больше. Дилюк скучает по сквозящей между ними дымке легкости в тот же момент, когда та рассеивается, внезапно зло и отчаянно ненавидя за это свое предательское сердце. — Прошло три года, и ты всё ещё не забрал все свои вещи? — спрашивает он, не глядя на Кэйю. — Аделинда впустила бы тебя в любое время. Не то чтобы я был рядом, чтобы запретить тебе приходить. — Четыре года, — поправляет Кэйа с болезненной улыбкой. — Ты думаешь, что если перестанешь лгать хоть на секунду, то заржавеешь и забудешь, как это делается? — спрашивает Дилюк. Его тон звучит немного слишком резко. — Прошло три года. Кэйа изучает его задумчивым взглядом. Дилюк сгибает затянутые в перчатки пальцы, смотрит на свои колени и надеется, что никто не слышит его голоса, никто не видит его сидящим у озера посреди ночи, чтобы позже под крышей "Кошачьего хвоста" или — боже помилуй — "Доли ангелов" дать расползтись новым слухам. — Через два дня тебя устроит? — всё, что спрашивает Кэйа. — Да, — заставляет себя сказать Дилюк. — Если хочешь. Ты можешь прийти. Мне всё равно. — Дилюк, — говорит Кэйа. Его голос слишком нежен, слишком мягок, и Дилюк едва не вскидывает голову, потому что иначе Кэйа точно увидел бы проскользнувшее на его лице облегчение от отвергнутого им нейтрального "мастер Рагнвиндр". — Позволь мне обратиться к тебе с одной просьбой, если я ещё имею на это право. Пожалуйста, не избегай меня. Пожалуйста, будь там. Всего один раз, а потом я уйду. Ночной ветер качает головки одуванчиков, склоняет их тонкие белые короны к земле, чтобы вновь поднять. Рядом с ногой Кэйи опускается лист, и Дилюк прикрывает глаза. — Я приду, — говорит он, и непроизнесённое "я не хочу, чтобы ты уходил" шкребется в горле и умирает, так и не выйдя наружу. Когда минуту спустя он открывает глаза, Кэйи рядом уже нет.

***

Каждому в Мондштадте известна эта история: среди густых виноградников, раскинувшихся по полям столь обширно и столь далеко, что маленький ребенок мог считать их, не имеющих, кажется, конца и края, великим королевством, в старом поместье на краю большой воды, берущей свое начало в скованных льдом перевалах хребта, где по преданию спит дракон — и снятся ему сны о конце света и времени, — и иногда сотрясает горы своим храпом, жили два мальчика, взрослевшие бок о бок не как солнце и луна, но как восток и запад, неразделимые и несуществующие друг без друга. Они были гордостью и величайшей радостью старого хозяина дома, твердой рукой и острым взглядом правящим бесчисленными виноградными лозами и торговыми караванами с вином до самой своей смерти. Дилюк Рагнвиндр, его сын, был тем, кто сиял, как медные шпили старого собора на солнце, кто читал стихи с улыбкой на губах и владел мечом с отточенной грацией и, казалось, никогда не замечал преследующих его восхищённых взглядов. Кэйа Альберих был тем, кто явился позже, не одаренный ни именем, ни милостью богов, чей язык разил острее лезвий, которые он играючи обращал против своих противников, кто пел с нежной улыбкой на губах, сглаживающей его невидимые грани.

"Цитадель сверкающая полнится людьми, Люди в пепел крошатся: бумажные они. Тщетно дева пламени слёзы по ним льёт, Новым битвам карточным счёт она ведёт. Люди в пепел крошатся, сыпятся они, Снова начинают бой бумажные полки."

Это он пел, когда они были детьми, когда никто не слышал, когда Дилюк — единственный, кому дозволялось, — шёл всё глубже в лес, завлекаемый чужим голосом и находил Кэйю, беззаботно болтающего ногами на дереве в густой зеленой листве. Когда игра подходила к концу, он проворно соскальзывал вниз по искривленному стволу и ловил Дилюка за руку, притягивая его поближе, чтобы, словно секрет, прошептать на ухо: "Глупый ветреный божок, гниющий под землей", — а потом отпускал и со смехом, звоном рассыпающимся по вековым кронам, вновь убегал, прежде чем Дилюк успевал его поймать. Пел он эту песню столь часто, что Дилюк невольно начал повторять за ним, куплет за куплетом, пока слова не поселились в его голове так прочно, что однажды он рассеянно спел ее в присутствии одной из сестер собора. Он едва закончил половину куплета, когда она схватила его за руку — так крепко, как никогда не хватал Кэйа, и на коже даже остались белые пятна от её пальцев, — и лицо её стало похожим на грозовую тучу. Она трясла его, пока у Дилюка не закружилась голова, заставила пообещать больше никогда не петь эту песню и тем же вечером пришла прямо к его отцу, чтобы сказать ему, что его сын говорил греховные вещи на городской площади. Крепус Рагнвиндр стоял в дверях, не приглашая её войти, скрестив руки на груди, с бесстрастным лицом, и в конце речи сестры только вежливо поблагодарил её и твердо заверил, что проследит за дисциплиной своего сына. Стоило двери закрыться, как Дилюк уже был уверен в том, что получит самый большой нагоняй в своей жизни, но отец только вздохнул и развел руками. — Тебе не следует говорить подобное, когда тебя могут услышать другие люди, — сказал он в конце концов. Выглядел отец усталым. — Иногда всё, за что людям остается цепляться, — это вера, и если ты выступаешь против неё, ты выступаешь против самого сердца их существования. Будь добр, Дилюк, и уважителен. Ты ничего не потеряешь, позволив им продолжать жить ради своей цели. Дилюк тогда был юн, упрям и ободрён тем фактом, что отец не надрал ему уши и не сделал строгого выговора, хотя мог. — Я не понимаю, за что мы должны уважать Архонтов. Они не дали тебе Глаз Бога, хотя ты гораздо благороднее большинства этих выскочек-рыцарей из Ордена. Сколько людей погибло, пока они вели свои войны? Какой смысл иметь бога и поклоняться ему, если единственное, что он делает, — это раз в тысячу лет забегает на чай? Крепус нахмурился. Он снова вздохнул, на этот раз тяжелее, потирая глаза. Дилюк слегка съёжился, уже начиная жалеть о своих опрометчивых словах. — Кэйа снова вбил тебе в голову эти идеи, — сказал он, но не более. — Я не буду спорить с тобой, Дилюк. У тебя есть право на свою точку зрения. Но я настоятельно призываю тебя держать своё мнение при себе, насколько это возможно. На этом всё и кончилось. Позже, уже ночью, Дилюк забрался к Кэйе в постель, и в тени палатки, которую они часто делали из одеял, рассказал ему всю историю. Когда он закончил, Кэйа только рассмеялся. — Тебе следует послушать своего отца, — сказал он, но не извинился. С этого момента он больше никогда не пел песню об Архонтах. Он пел о другом: о серебряных деревьях, о стрекочущих пауках, об узлах, которые было невозможно развязать, потому что в памяти людей это умение давно уже обратилось прахом, — и всякий раз, когда Дилюк хотел попросить его снова спеть ту песню, но колебался, прежде чем слова успевали слететь с губ, Кэйа улыбался так, словно все понимал, но не говорил ни слова.

***

Кэйа приходит без стука. Дилюк ждёт у окна, поэтому они встречаются взглядами, когда Альберих поднимается по ступенькам. Солнце опускается за холмы, погружая мир в прозрачную тень; жидкое пламя расплывается по горизонту, окрашивая карминовым безмятежные ряды виноградных лоз, собственнически обвивающихся вокруг несущих их шпалер, реку, окружённую дымкой туманных цветов, и макушку Кэйи, отчего его волосы кажутся почти фиолетовыми. — Ты здесь, — произносит Кэйа, когда Дилюк открывает дверь. — Да, — устало говорит Дилюк. Он отступает в сторону, чтобы позволить Кэйе войти, но тот замирает на пороге. — Идем со мной, — говорит он, а затем добавляет: — Возьми лопату. Надо будет раскопать кое-что. Дилюк следует за ним без сопротивления, не в силах сказать "нет" и слишком измученный, чтобы хотя бы пытаться. — Если вещь, которую ты хотел забрать, находится не в поместье, ты мог прийти не спрашивая моего разрешения, — говорит он, но Кэйа машет рукой. — И рискнуть столкнуться с тобой, кому моё присутствие показалось бы невыносимо подозрительным? Лучше уж так. Кроме того, я хочу, чтобы ты увидел то, за чем я пришел. Может, теперь ты вспомнил, о чем я? Они направляются на юг, в лес, где когда-то играли детьми. Фантомный напев проносится в голове Дилюка высоким детским голоском, и он инстинктивно давит его, прежде чем наружу вырывается хоть слово. — Нет, — говорит он, не отвечая Кэйе, а отказываясь воскрешать в своей памяти полузабытую песнь. Кэйа смеётся. Он останавливается на куче опавшей листвы, не прелой, а хрустящей, как перемалываемые в ступке старые кости, и указывает на землю у себя под ногами. — Мы пришли. Что за вид? Разве ты не хочешь посмотреть, что там? Мы договаривались переждать семь лет, и срок давно истек. Ты ведь знаешь, что можешь прочитать мои. Я даю тебе разрешение. Прочти их. — Я не хочу, — говорит Дилюк. Заставляет пальцы расслабиться на черенке лопаты. — Зачем, спустя столько лет? — А почему нет? — возражает Кэйа. Ветер проносится над верхушками деревьев, и края камзола Кэйа приподнимаются, словно утягиваемые вперед фантомными руками. Он всё ещё в форме. Дилюк едва помнит, как он выглядит без неё, и даже лицо его представляется моложе, мягче, а глаза — ярче и счастливее. Проходит ещё несколько секунд, но Дилюк не произносит ни слова, и тогда Кэйа говорит сам, пронзая его острым, жестоким взглядом. — Глупый ветреный божок, гниющий под землей... Дилюк вжимает Кэйю в ствол дерева прежде, чем успевает подумать, грубо давит предплечьем на ключицы и до крови расцарапывает себе ладонь о кору. Кэйа смотрит на него тёмными глазами, — их лица друг к другу слишком близко, — и не пытается освободиться. Он наклоняет голову ближе, и Дилюк заметно вздрагивает, но не отстраняется. — Скажи нет, — шепчет он. — Ты такой жестокий, — говорит Дилюк. — Ты такой невообразимо жестокий. Но, в конце концов, жесток здесь только я, верно? Кэйа снова смеется, и Дилюк ловит его на середине смешка, отталкивается, чтобы оказаться еще ближе к голодным и знакомым прикосновениям, затонуть в них. Рот Кэйи прохладный, и Дилюк сцеловывает исходящий от него холод, вкус пропитывающего землю дождя, вкус грязи, в которой прорастают лилии калла, сладкий, но отдающий горечью ржавчины в последние секунды, прежде чем Кэйа отстраняется достаточно далеко, чтобы заговорить. — Открой коробку, — произносит он, и улыбка, которую Дилюк скорее чувствует, чем видит, не хитрая, а нежная. — Послушай меня. Конечно же, ты не забыл. — Не уходи, — шепчет Дилюк. — Я сделаю все, что угодно. Кэйа улыбается морем — злым и неукротимым, но бесконечно печальным, прячущим скелеты разбитых кораблей в своих темных водах и топящим их боль в вечном сне, оказывая этим последнюю и единственную милость, на какую оно только способно. — Дилюк, мой свет, — говорит он, оставляя еще один поцелуй, похожий на рассеивающуюся летнюю дымку, на отпечаток, оставленный на смятых простынях человеком, разделившим с тобой ночь и растворившимся к утру, и Дилюк закрывает глаза. — Ты же знаешь: это не так работает.

***

— Внизу, глубоко под землёй, живут люди более древние, чем само время, которые носят короны из белых ветвей и записывают истории мира в корнях великого древа. Кэйа Альберих рассказывал разные истории, но эта, подумал Дилюк, была, наверное, одной из самых фантастических. Он рассказывал её по частям: одну — сидя среди ветвей своего любимого дерева, другую — в соборе, вполголоса, пока проповедник что-то бубнел, а они стояли у колонн, заскучавшие до зевоты, и ловили неодобрительные взгляды сестер, и ещё одну — когда они, слишком уставшие, чтобы двигаться, растянулись прямо на земле после изнурительной тренировки с мечом. Он рассказывал о лабиринте тропинок, переплетающихся в огромный узел, только и ждущий, пока его развяжут, и о пустотах, находящихся между ними, дающих знать о себе странным шёпотом, который можно было услышать, только если остаться в полном одиночестве и прижаться ухом к глухой стене. Он рассказывал о бледных пауках с раздутыми телами и тонкими лапками, похожих на огромные оригами, охраняющих корни древа и издающих странные щёлкающие звуки, которые хранители слушали, мудро кивая, будто понимали их загадочный язык. — Зачем они ведут записи? Кто их читает? — спросил Дилюк из любопытства. Он был в возрасте, когда любопытным казалось абсолютно всё, даже выдуманные истории из далёкого подземного мира, где люди не знали ничего, кроме Бездны. Кэйа понимающе улыбнулся. Улыбка эта была Дилюку хорошо знакома: её Кэйа показывал всякий раз, когда знал что-то, чего не знал он, и была светлой и лёгкой, как воздушный шарик, преисполненный удовлетворением и оттого готовый, кажется, воспарить в небо. — История стоит того, чтобы её хранили, жар-птица. Никогда не знаешь, в какой момент она внезапно принесёт пользу. Особенно в историях, которые начинаются там же, где и кончаются. Дилюк моргнул. То, что сказал Кэйа, имело смысл, хотя совсем не отвечало на его вопрос. Кэйа щелкнул пальцами и подскочил, задев рукой лежащий на земле тренировочный меч, так что тот закрутился на месте, как волчок. — Я вот о чём подумал. Почему бы нам не закопать коробку в лесу, в корнях нашего дерева? Было бы весело, разве нет? Мы бы походили на хранителей древа, только записывали бы свои собственные жизни, а не историю целого мира. — Коробку? — Коробку с некоторыми нашими вещами и письмами нашим будущим "я". Мы можем открыть ее, скажем, через семь лет, прочитать то, что написали себе, и узнать, что раньше для нас было важно. Звучало и в самом деле интересно. Они написали письма в тот же вечер, растянувшись на полу у камина, и когда Крепус Рагнвиндр вернулся домой и попытался посмотреть, что они делали, только смеялись и прикрывали листы руками, пока он не оставил свои попытки. Следующим утром Кэйа скрутил все письма и сложил в шкатулку в форме золочённого яйца, которое уложил в мешочек из овечьей шерсти, оказавшийся в плетёном коробке, нашедшем, в свою очередь, место в коробке из березового дерева, вместе с любимым пером Кэйи и длинным кожаным ремнём, которым Дилюк обматывал рукоять своего тренировочного меча. Крепус Рагнвиндр помог им выбрать место в лесу, под дубом, который они посчитали самым огромным и потому, вероятно, самым древним, в ложбинке между его корнями, где земля была мягкой и легко крошилась между пальцами. Кэйа висел у него на плечах, а Дилюк смотрел, как чёрная земля скрывает под собой светлые березовые доски, будто они хоронили мертвеца, заранее зная, что через несколько лет вновь потревожат его прелые кости и прервут вечный покой. Пятью годами позже, когда дождливое небо шло трещинами гроз, словно неизвестное божество неосторожными руками пыталось раскрыть хрупкий футляр, скрывающий от его взора мир, а в Мондштадт явился дракон, коробка продолжала терпеливо ждать в корнях дерева.

***

Ночь растекается по небу, как тёмный сок, капающий с перезрелой сливы, пьяняще приторный и липкий. Звёзды появляются одна за другой, а вслед за ними волосами прекрасной девушки змеится река млечного пути. Дилюк извлекает коробку в полном одиночестве, задолго после наступления темноты, когда все служащие винокурни уже отправились спать. Деревья, наконец освобождённые от обязанности вечных смотрителей, молчаливо и бесстрастно наблюдают за тем, как он выходит с ней из леса. Когда коробка из березового дерева и свечи оказываются на столе в его комнате, Дилюк разглаживает лист кремовой бумаги и принимается писать. Несколько минут спустя свечи начинают тревожно мерцать, но не гаснут, и единственным звуком в полнейшей тишине остаётся перо, невозмутимо царапающее бумагу. Дилюк дописывает предложение, и только после этого откладывает перо и оборачивается. — Здравствуй, — говорит он фигуре, терпеливо наблюдающей за ним со стороны кровати. Кэйа Альберих улыбается. Свет свечей падает ему на лицо и тонет в единственном глазу, не отражаясь. — Ты не открыл коробку, — тихо говорит он. — Нет, — произносит Дилюк. — Ты действительно он, верно? Всё это не только у меня в голове. Раньше я не был уверен, но теперь — да. Кэйа встает с кровати и выходит из густой тени — как шелковый платок появляется из ниоткуда по мановению ловких рук фокусника. Когда он подходит к Дилюку и заглядывает ему через плечо, чтобы прочесть написанное, тот его не останавливает. — Хм, — задумчиво произносит он. — Ты хорошо запомнил текст, мой свет. Все слова правильные. Конечно, я никогда не пел тебе концовку, но кому нужны концовки в мире, где их знание не принесет никакой пользы? Дилюк игнорирует это загадочное замечание. — Эта песня, — говорит он. — Она из павшего королевства, не так ли? Кэйа смотрит на него и смеётся. — Старая детская песенка, да. Церковь скажет тебе обратное, но мой народ знал побольше других, и, прежде всего, мертвые мудрее живых. Запомни это. И раз уж я здесь, почему бы тебе не спросить меня о чем-нибудь другом? Дилюк уже подготовил вопрос, задал его тысячу раз в уме и вслух — в тихих водах своих снов, — и теперь он легко разливается в воздухе. — Почему Мондштадт? — О! Ты научился задавать правильные вопросы, — восхищённо говорит Кэйа. — Давным-давно моя семья разыскала уважаемого астролога, который жил далеко в Восточных лесах, где находится источник, дающий начало всем рекам. Им было предсказано, что примерно через пятьсот лет на землю упадут две звезды, и в обмен на пару серебряных туфель и зеркало из заморского королевства астролог показал место на карте, где они окажутся, в нескольких лигах¹ от города Декарабиана. Вот так они узнали, что приближается конец эпохи. Видишь ли, все всегда начинается с путешественника из далёких земель. — Что всегда начинается? — спрашивает Дилюк, но Кэйа лишь смотрит на него долгим взглядом. — Ты помнишь наши уроки о падении Каэнрии? — спрашивает он наконец. — Конечно. Кэйа медленно кивает сам себе. — Это такая же поучительная история, как и любая другая. Люди всегда жаждут большего. Живя в одном мире с богами, возможно обменять блаженство невежества на знание, а знание на ещё большее знание, но в конце концов всё, что они вам даруют, обернётся разрушением. Никто не может обвинить богов в их доброте. Всё как в обычной сказке, сам видишь. Ты получаешь что-то в обмен на что-то, а потом ещё что-то в обмен на что-то, но кто в конце концов смеется последним? Когда боги ссорятся из-за своих мелких семейных разногласий, кто чинит их сломанные игрушки? Кто ставит башенку замка на место, кто заводит игрушечную мышь, кто чистит оловянного солдатика, чтобы он снова засиял золотом? — Так пала Каэнрия? Кэйа улыбается. Он поднимает со стола лист бумаги с начертанными на нём стихами — по одному на каждого обожаемого архонта, — и держит перед открытым окном, ночь за которым темнее, чем чернила, которыми были написаны строки. — Рассказать тебе напоследок одну историю, как раньше?

***

В извилистых коридорах, проделанных корнями древа, что было старше самого времени, нашли свое пристанище мальчик и его отец, бежавшие из умирающего королевства, покидающие некогда гордых людей, превращённых в гротескные копии самих себя, изломанных и сломленных так, чтобы их дерзкие взгляды никогда более не касались солнца. Поражены были люди, встретившие их в подземных проходах, ведь они не знали, что прошло столь много времени, чтобы некогда юное королевство достигло своего расцвета и очередной цикл приблизился к концу. Тем не менее, радушными хозяевами они разделили с ними пищу и кров, и мальчик и его отец остались в месте под землей, где на каждый прожитый год приходилось сто на поверхности и не существовало ничего более незначительного, чем разница между днем и ночью. Мальчик становился всё старше, учился говорить на стрекочущем языке великих пауков и не теряться в переплетении коридоров, меняющихся всякий раз, стоило отвернуться, перемещающих двери и прилегающие к ним проходы легко и незаметно, словно игральные карты в колоде. Подземный народ любил мальчика и прощал ему шалости с беспомощно-ласковой улыбкой и ероша волосы немногим сильнее, чем обычно. Так пролетали дни, и со временем мальчик забыл о темном месте, что рушилось прямо у него за спиной, пока он всё убегал-убегал-убегал, но его отец — нет. Поэтому, когда мальчик был в возрасте, который по общему признанию достигал одиннадцати или двенадцати лет, отец решил, что пришло время покинуть подземные коридоры и вернуться на поверхность. Люди печалились, а пауки зло щелкали жвалами. Мальчик и его отец собрали то немногое, что у них было, то есть почти ничего, и, прежде чем показать им путь наверх, люди подарили ему корону из белых ветвей, точь-в-точь повторяющую те, что носили они, на случай, если мальчик захочет вернуться, когда станет старше. Так он легко сможет найти дорогу назад и быть узнанным подземным народом даже спустя много лет. После омрачённого тоской прощания мальчик с отцом оказались в месте, ныне известном как Сумеру. Несколько рыбацких деревень, некогда стоявших у них на пути, превратились в прекрасный город белого кирпича, открытых балконов и фонтанов из бледного мрамора. Мальчик хотел остаться, потому что сверкающие стены города напоминали ему о только покинутом доме, но отец толкал их вперед. Глаза его горели лихорадочной решимостью, какой мальчик никогда прежде не видел. Месяц и один день путешествовали они по пустыням и горам, по зеленым полям и истощённым деревням. Они шли до тех пор, пока не пришли на землю, где травы весело танцевали под порывами ветра, а возле статуи, на которую презрительно плюнул его отец, росли необычные цветы с вращающимися головками. Затем отец сказал измотанному неделями тяжелого пути сыну, что они прибыли туда, куда должны. Они дождались ночи, а вместе с ночью пришел и дождь, жестокий и холодный, прибивающий к земле траву и вдавливающий маленькие красные цветы во влажную почву. Тропинка оканчивалась деревянным поместьем, из окон которого струился такой золотистый свет, что мальчику при одном только взгляде на него чувствовалось тепло. Отец настойчиво подтолкнул его к дому, и мальчик, ослабевший от голода, едва не упал, не устояв на тоненьких, как спички, ногах. — Ты — наша последняя надежда, — сказал отец. Сын его не двигался — застыл в ужасе, глядя в эти дикие глаза, а дождь всё шёл, мочил волосы, затекал в ботинки, пока мальчику не начало казаться, что смертельный холод, пропитавший его кости, останется с ним навсегда. — Теперь надень это. Никогда не позволяй им видеть твой глаз, никогда не позволяй им видеть, кто ты есть. Мы будем ждать в конце. Ты спасёшь нас. Ты разорвёшь цикл. Иди! В ужасе мальчик отвернулся и сделал два шага по направлению к дому, в окружающем мраке кажущемуся тёплым, как бьющееся сердце, а затем оглянулся, не в силах сдержаться, чтобы посмотреть на своего отца в последний раз. Увидел он только пустую тропинку, убегающую вдаль под тенью дождя. Мужчина исчез. Мальчик положил руку на свою сумку, где под единственной сменной одеждой лежала корона из белых ветвей, и глубоко вздохнул. Сердце в груди казалось каменной глыбой. Если оно вообще билось, то шум дождя заглушал этот беспокойный стук. Мальчик двинулся по тропинке, утешая себя мыслью о том, что он исследует очередной белый коридор, на который наткнулся, заплутав глубоко под землёй. С тех пор он больше никогда не видел своего отца, ни сломанного, какими были остальные люди их народа, ни целого, каким он был под землей, когда улыбался сидящему на изогнутом серебряном корне сыну.

***

Вот как заканчивается эта история. В ней нет ничего грандиозного, ничего монументального, и она уж точно не производит то же впечатление, что песнь о рассыпающейся в пыль великой горе или о высохшем за ночь море. Даже боги могут умереть, неудачно упав с каменного парапета, пройдясь по сломанной лестнице и просто свернув себе шею. Все бессмертны до поры до времени. Всё просто. Кэйа Альберих погиб во время патруля за год до возвращения Дилюка Рагнвиндра, ровно за полгода до того, как магистр Варка забрал всех городских лошадей и отправился в своё великое паломничество. Досадное стечение обстоятельств: молодой неопытный скаут подвела коня слишком близко к скользкому после недавнего дождя обрыву. Кэйа дернул свою лошадь вперёд, чтобы помочь ей, хотя неизвестно, что он мог бы сделать в тот момент. Копыто лошади подвернулось, и они оба нырнули в открытую грудную клетку оврага, не успев даже разорвать воздух последним криком. Всё произошло за пять дней до Праздника ветряных цветов. Похороны состоялись всего два дня спустя, и в отсутствие кого-либо из членов семьи Джинн Гуннхильдр в одиночестве несла свою вахту над его портретом, отказываясь передавать это бремя посторонним и молясь, чтобы, когда Кэйа падал, дул ветер, вернувший его юную душу домой. Гроб был пуст. Лепестки осыпали улицы, мондштадтцы дарили цветы тем, кого любили и кем восхищались, преподносили друг другу застенчивые улыбки и мягкий румянец, но Кэйа этого уже не видел. Когда Дилюк просит достать отчёт о происшествии из архива, Лиза его не останавливает: она передаёт ему папку без единого слова, одаривая только холодным взглядом, но без сомнения докладывает обо всем Джинн, стоит ему только покинуть библиотеку. Пусть так, Дилюку плевать. Бумага ещё совсем свежая, и даже углы не замялись — все эти несколько лет они пролежали в папке. Дилюк запирает дверь и начинает читать. Рядовой инцидент, сухая выдержка событий. Никаких признаков того, что случившееся было не просто роковой случайностью. Отчет короткий — всего три страницы, — и составлен лично Джинн на основе свидетельских показаний. Аккуратный убористый почерк лишь время от времени выдает, как дрожала её рука. Дилюк вчитывается в каждую строчку, снова и снова, и когда он наконец складывает листы обратно в папку и поднимает глаза, Кэйа уже сидит на краю его кровати, закинув ногу на ногу и опираясь на руки. Он смотрит Дилюку прямо в глаза и грустно улыбается. — Что думаешь? — Что произошло, пока меня не было? — Ты спрашиваешь только сейчас, — говорит Кэйа, качая головой. — Ну, я путешествовал. Серебряные деревья жаждут возрождения, но пока обычным деревьям хватает воды и света, а цветы на поверхности довольствуются каплей смолы, растущий в самом сердце земли ирминсул требует крови. Я спустился в коридоры и путешествовал месяц и один день, но все коридоры были пусты, и по какому бы пути я ни шёл, каждый раз оказывался в одной и той же зале. Корни деревьев были усыпаны белыми коронами, будто сотни птиц в одночасье упали замертво. Я попытался использовать свою кровь, кровь королей, чьи имена теперь значат меньше, чем пыль, но деревья не откликнулись. А потом я вернулся в Мондштадт. — Твоя... — слово "смерть" Дилюк произнести не может. Оно застревает у него в горле и отдаётся тупым жжением. — Это имеет какое-то отношение к твоему путешествию? — Падение? Падение — это падение. Смерть — просто смерть, как это часто бывает. Я иногда навещал дедушку той девочки, отставного рыцаря, и она часто сидела в гостиной у его ног, знаешь, такая долговязая и нескладная, как все подростки, и умоляла меня рассказать ей истории со службы. Она так восхищалась своим дедом и его работой. Я не мог вынести мысль о том, что в её последние секунды никто не протянет ей руку, когда она так высоко думала о нас; проще было раскрошить звёзды в пыль, чем позволить ей узнать, что Орден был не более чем человеком, бесчестным и эгоистичным. Но ты и так хорошо это знаешь, верно? По крайней мере, теперь ты знаешь, что я никогда не говорил тебе ничего, кроме правды. День клонится к вечеру, и угасающие лучи солнца проникают сквозь щели в занавесках, ложатся на пол росчерком света, останавливаясь у ног Кэйи. Дилюк тихо встаёт из-за стола и садится на кровать рядом с ним. Матрас под Кэйей не прогибается. Кэйа поворачивает голову, чтобы посмотреть на него. — Попроси раскрыть меня каждый мой секрет, мой свет, и я бы разделил его с тобой и не попросил ничего взамен, — несчастно говорит он. — Но время на исходе. Попрощайся и отпусти меня. — Расскажи мне историю, — просит Дилюк, в мольбе заключая его ладони в свои. — Спой песню, пошути, погладь по волосам и назови жар-птицей, что угодно. Только, пожалуйста, не уходи. Кэйа мягко улыбается, и улыбка его напоминает едва пойманный зеркалом и в тот же миг ускользающий лунный свет. — Я бы сидел на этой кровати всю жизнь и без устали рассказывал тебе о каждой секунде, что тебя не было рядом, если бы мог, — говорит он, — но даже если бы я остался, всё так или иначе уже не было бы таким, как прежде. Так что вместо этого я всё для тебя записал. И за пределами реки времени, вне рук богов, в корнях мирового древа, я буду ждать. Он обхватывает лицо Дилюка ладонями, серебристыми, как зимнее небо, как семя, из которого произрастает древо, из которого произрастает весь мир, и склоняется вниз, будто может притянуть его ещё ближе. Дилюк закрывает глаза, открывает и снова закрывает, чувствуя, как слабеет эфемерное прикосновение, уже ощутимое не больше, чем шёпот во время оползня. Кэйа поднимается на ноги и нежно прижимается губами к уголку его глаза. По щеке Дилюка бежит слеза. — Помни, безбожники всегда смеются последними, — выдыхает он, уже уходя.

***

Из коробки, вырезанной из берёзового дерева, в которой лежит коробок, сплетённый из гибких тонких ветвей орешника, в котором лежит мешочек из мягкой овечьей кожи, в котором лежит золочёное яйцо, скорлупа которого раскрывается на петлях, выпадают несколько листков бумаги, пожелтевших от времени и скручивающихся в трубочку от того, как плотно они прилегали друг к другу раньше. На одном из листков, самом жёлтом и маленьком, бесхитростным детским почерком оставлена всего одна строчка: "Я никогда в жизни не был счастливее, и мое единственное желание — чтобы ты тоже был счастлив". Остальное — письма за три года, написанные одним и тем же косым почерком. А в середине бумажного гнезда из измельчённых согласных и спиральных гласных есть три вещи: Птица из кор ляписа, купленная у хитрого торговца в гавани, Корона из белых ветвей, некогда принадлежавшая мальчику, что заблудился в чужой стране, и Глаз Бога, подаренный мальчику, по какой-то причине сочтённому достойным, идеально круглый и красный, как спелое яблоко.

***

Дилюк, Если ты читаешь это письмо, значит, что-то случилось со мной прежде, чем ты вернулся в Монд. Не вздумай говорить, что я не был готов. Я был готов ко всему. Я был готов к смерти с тех пор, как появился на свет. Мой народ, рожденный в самом темном уголке мира, впитывает это знание вместе с молоком матери. Я думаю о том, что мог бы сказать тебе. Ты счастлив? Ты нашел то, что искал? Я так же, как и ты, отправился в далекое путешествие и писал тебе каждый день. Всё бесполезно. Деревья не пробуждаются. Поэтому я принял решение. Я оставлю тебе самый лучший подарок из всех, что только смогу. Я оставлю тебе правду. Тебе необязательно постигать её, мой свет, моя сиятельная жар-птица. Надень корону из белых ветвей и обратись к земле, пройдись по извилистым залам, по священным землям тех, кто взрастил эти деревья, или закопай коробку, закрой глаза и избавь себя от боли знания. Я не буду винить тебя ни за то, ни за другое. Все мы учимся жить со своим выбором, Дилюк. Однажды я перестану просить тебя о прощении. Прими мой подарок. Ты бы прекрасно смотрелся в этой короне. Хотел бы я и сам увидеть это. Твой Кэйа.

***

Дорогой Люк, Не так давно я побывал в Снежной, где днём и ночью дуют пронизывающие ветры (кажется, будто они пытаются снять кожу с моего лица) и не перестаёт идти снег. Царица больше не показывается своему народу, но я видел, как её паланкин двигался по улице, так безмятежно, словно плыл в море тумана. Я невольно вспомнил о девочке из песни, той, с цветами. Выходит, каждая маленькая царевна должна однажды повзрослеть. Интересно, шли ли мы с тобой одной дорогой? Я задаюсь этим вопросом, идя по каждой тропинке, пересекая каждый горный перевал и каждый причудливый лес, сидя в каждой повозке, грохочущей и поднимающей с земли сухую пыль. Если ты добрался до северных земель, даже представить не могу, чтобы они пришлись тебе по нраву. Мне всегда приходилось вытаскивать тебя из дома зимой. Возвращайся домой, Дилюк. Возможно, когда я вернусь, ты уже будешь ждать в Мондштадте, с холодным хмурым взглядом и этой адской птицей, сидящей за твоей спиной на своем троне-вольере и буравящей меня глазами-бусинками. Думаю, я мог бы попытаться ещё раз погладить ее по перьям, и она несомненно вновь клюнула бы меня в пальцы. Она вылетела через окно, когда ты ушел, и больше не возвращалась. Мне нравится думать, что она нашла свою дорогу к тебе там, где я не смог. Это принятие желаемого за действительное. Мне нужно перестать писать, но я не могу. Твой Кэйа.

***

Мой свет, Очередная ночь, когда я сижу у окна и задаюсь вопросом, как ты. Ты хорошо спишь? Снятся ли тебе кошмары о том дне, когда дракон затмил своим телом луну в небе? Я всегда сожалею, но сегодня мне особенно жаль, что в тот день я опоздал. Насколько всё могло быть иначе в другом мире, в другом цикле, если бы боги воскресили нас, дав шанс каждому идти своей дорогой в жизни, как разными путями в городе. Ты когда-нибудь думал об этом? И спроси себя вот о чём: какая безликая сущность сидит даже выше Архонтов, кто правит своими угодьями железной рукой и смотрит сверху вниз со снисходительной улыбкой матери, наблюдающей за тем, как дитя ломает свои игрушки прежде, чем они постареют, их краска облупится, а пружины проржавеют? Мне всегда так много нужно тебе рассказать, но все слова ускользают, стоит перу оказаться в руках. Это напоминает мне кое о чём: во время моего путешествия очень далеко отсюда я по случайности наткнулся на таверну, где встретил мужчину с волосами светлыми, как лунный свет. Он носил цвета моей родины и смотрел на меня так, словно узнал, хотя его лицо ничего не вызвало в моей памяти. Мондштадт — мой дом, но иногда я задаюсь вопросом, есть ли где-то там, за морем, где царит вечная ночь, место, куда я могу однажды вернуться? Он погладил меня по волосам и назвал хорошеньким, и я позволил ему. Он не был тобой. Никто — не ты. Возвращайся домой, милый. Джинн скучает по тебе. Она не признается, но я знаю, что это так. Не возвращайся домой для меня. Я этого не заслуживаю. Возвращайся для остальных. Этот город всё ещё твой дом. И он до самых костей пропитан тоской по тебе. Твой Кэйа.

***

Дорогая жар-птица, Кажется, я написал уже несколько десятков писем. Я убираю каждое из них прежде, чем успею предать огню. Ты их прочтёшь? Прочтёт хоть кто-то? И все же я не могу перестать писать. Меня назначили капитаном кавалерии вместо тебя. Джинн посмотрела на меня так ласково и сказала, что я могу отказаться от должности, если захочу. Я принял её. Я не собираюсь пытаться заменить тебя. Никто бы не смог тебя заменить. Трудно находиться в твоём кресле, когда привык сидеть на краю стола и отвлекать тебя от работы, трудно с серьёзным лицом наблюдать за тренировкой рекрутов, когда привык строить тебе рожицы из-за их спин. Сентиментальность стала моим проклятием. Если бы я мог вырезать неуверенность из моей груди, как кору с дерева, раздавить боль в сердце, как специи в ступке, я бы это сделал. Возвращайся домой. Я буду повторять это до тех пор, пока ты не вернёшься. Возвращайся домой. Я всегда жду. Твой Кэйа.

***

Дилюк, К тому времени, как ты прочтёшь это письмо, если ты вообще когда-нибудь прочтёшь его, я скажу тебе правду. Я принял решение. Я пишу, потому что мне страшно. Возможно, ты будешь зол на меня. А может, всё пройдёт хорошо. Может, ты поймёшь, почему я не мог тебе рассказать. Сейчас я чувствую, как тайны бьются в моей груди, словно птицы в клетке. Я представляю облегчение, которое испытаю, избавившись от их тяжести, и свободу, подобную которой не испытывал прежде, не похожую даже на странную пустоту, которую я ощутил, выйдя на поверхность впервые за пять лет. Люк, сейчас Каэнрия — оживший ночной кошмар, выжженная пустошь, отравленная духами мёртвых снов, но когда-то она была прекрасна. Изобретения со сверкающими на свету медными ручками и дома из чёрного камня, сверкающие лучше, чем самый величественный золотой храм... хотел бы я, чтобы ты всё это увидел. В своих снах я прохожу по её руинам, по бездыханному телу, сохраняющему гордость даже в посмертии, по беспыльной земле, никогда не окропляемой кровью. Я представляю, как бы ты сиял на её сером трупе. Интересно, что бы ты подумал о ней в разгар её величия. Это последнее, что ты во мне не знал и никогда не узнаешь, кроме моего глаза, разумеется, и даже его, возможно, я когда-нибудь тебе покажу. Я найду подходящее время, чтобы рассказать тебе. Теперь всё будет зависеть от времени. Это нестрашно. В конце концов, моя тайна не причиняет вреда ни одной живой душе. Ты знаешь, что я люблю тебя. Я надеюсь, ты понимаешь, что мои чувства к тебе никогда не изменятся. Возможно, я все-таки не сожгу это письмо. Возможно, я покажу его тебе через десять лет, и мы вместе посмеёмся над моим глупым беспокойством. Завтра тебе исполнится восемнадцать. Я не буду портить твой день рождения. Давай сделаем что-нибудь вместе, только вдвоём. Разве не будет это хорошо? Твой Кэйа.

***

Юная царевна на севере живёт, Юную царевну чествует народ. Возлюбленная поддаными дева Северов качается в петле, сплетённой из цветов. Людьми снегов целована, повешена она, Ей шею белу пятнами марает синева. Средь сизых вод колеблются и кренятся весы, Им тяжбы правды горькой уж не перенести. Богиня Справедливости над каждым суд ведёт, Богиня, скорбь познавшая, хоронит свой народ. Под весом мести праведной сгибается она, Её людей постигла печальная судьба. Деревьями лес полнится, всё — дуб, орех, ольха, В подобострастье каждого склонилась голова. Здесь трель не разливается, безлюдно навека, От прежних верных подданных осталась лишь труха. Король лесов беснуется, колотит палкой пень, В безумье доживает он свой последний день. Бьются часы, трещат зеркала, Не видь — не смотри — не узри никогда. То бури сёгун бессмертием бредит, Ход времени вечный пытаясь замедлить. Но Время не ждёт, осыпается, Жизнь сёгуна обрывается. Цитадель сверкающая полнится людьми, Люди в пепел крошатся: бумажные они. Тщетно дева пламени слёзы по ним льёт, Новым битвам карточным счёт она ведёт. Люди в пепел крошатся, сыпятся они, Снова начинают бой бумажные полки. Позабыт, отравлен ядом, смертью награждён Глупый ветреный архонт, гниющий под землей. Цепляется в умершие осенние ветры, Но сколько ни пытайся, его уж не спасти. Свободой пресыщённый, не в силах больше петь, В веках забытый людом, проспал свою он смерть.

Земли твердь нерушимая становится хрупка, И горы рассыпаются — одна лишь пыль видна.

Контракт священный держится — на камне заключён,

Ценой великой платится, он жизнью подтверждён.

И тишь не расступается: Владыка — в янтаре,

Застывший без движения, средь праха и костей.

Так пусть следят за миром семеро глупцов,

Пусть насладятся праздностью под тяжестью оков.

Всевышнее Создание с улыбкой на устах

кивает и пускает всех в свой безбожный пляс.

Так возгордитесь, Семеро, своею чистотой,

Шуты, займите место, играя свою роль.