А на нашем дворе... Повесть Третья

В библиотеке опять стоял сухой холод и Маша, во очередной раз устроившись на обращённом к церкви окне, зябко куталась в бабушкиной вязки платок, накинутый поверх серого шерстяного платья с алой вышивкой по вороту, подолу и запястьям. На полусогнутых коленях лежала толстенная, в картонной обложке, полностью от руки написанная книга. Книга - почти новая и сшита из довольно разнопёрых листов бумаги – жёлтых, белых, сероватых, в линейку, в клетку, в кляксу и без. И все страницы были исписаны вдоль и поперёк крупным, круглым и вполне разборчивым, хотя и с кучей помарок и перечёркнутых строк, почерком. В книге было всё: наброски, маленькие какие-то картинки, довольно узнаваемые почеркушки столичных улиц и домов, случайные мысли, обведённые по сто раз, выдержки из газет и книг, переписанные с пометкой года, месяца, числа и источника, дневниковые записи, поражавшие количеством подробностей и красочностью, и много-много ещё всего. Но больше всего в книге было стихов. Почти все они были длинные и походили на небольшие истории. Смешные до слёз, грустные до слёз, злые до слёз и нежные……тоже до слёз. Чарующие, завораживающе яркие и красочные, вихрем листков затягивающие в свой удивительный, у каждого свой необыкновенный мир. Одно такое стихотворение, крупными и немного островатыми, в отличие от остальных, буквами разбежавшееся по развороту, сейчас девочка и читала: “Уж как тёмная ночка мне матушка, Да и месяц-месяцович мне батюшка, А меньшая сестрица – полудница, Уж как старшая – злая молоньица. Ой, ты, ночь, моя ночь, где твоя дочь? Говори-гуляй, Москва, да за околицу не выходи! Гори-пылай, Москва, высоко кружат гуси-лебеди! Говори ещё, Москва, о тёмном золоте семи холмов… Гори свечой, Москва, Как летний дым горька Твоя Любовь! На семи-то холмах гуси-лебеди, О семи-то сердцах лебедь каждая. Уж как первое сердце жемчужное, А седьмое-то сердце железное… Ой, ты, ночь, моя ночь, кто твоя дочь? Говори-гуляй, Москва, да за околицу не выходи! Гори-пылай, Москва, высоко кружат гуси-лебеди! Говори ещё, Москва, о тёмном золоте семи холмов… Гори свечой, Москва, Как летний дым горька Твоя Любовь! У меня-то в Москве да и колокола звенят – Троерукие, шестикрылые, Семистрельные да невечерние, Да и огненные мои лебеди! Ой, ты, ночь, моя ночь, я твоя дочь! Говори-гуляй, Москва, да за околицу не выходи, Гори-пылай, Москва, высоко кружат гуси-лебеди, Говори ещё, Москва, о тёмном золоте семи холмов… Гори свечой, Москва, Как летний дым горька Твоя Любовь!” Под стихами, возле чернильного скорбного креста, написанная прежним круглым почерком стояла подпись: П.Р. Взметнувшиеся как занавес или плащ хвостики букв, залихватски посвистывая, намекали на порывистый дух автора, на его сгоревшую в огне горячую жизнь. Но, очарование стихов было омрачено громкими, возмущёнными голосами за книжными полками. Историк-француз что-то яростно доказывал принцессе, на что та отзывалась звенящим от слёз голосом. Нахмурившись, Маша спрыгнула с подоконника и, подвязав платок, метнулась меж шкафов на помощь подруге. Уже за последним шкафом она уловила: -“Вся ваша страна – одно ледяное, вязкое болото. А вы, русские – свиньи, которые и не желают другого. Место лишь на карте занимаете…А ведь говорил мне сир, что если приложить руки к вашей земле, то может получиться неплохая страна……не получится! Ваше ослиное упрямство и лень портят всё дело…..Лентяи и жирные пьяницы – вот русские люди…” – бешено забилось сердце девочки от слов француза, ярость вскипела маслом и взорвалась на всю библиотеку гулким эхом: -“Молчать!” – все разом обернулись – “Вон из дворца, и чтобы духу тут вашего не было! Вон!” – француз, с жалкой гримасой на крысячьем лице попятился к шкафу. Правую руку он выставил в обличающем жесте, и пища от страха севшим голосом верещал: -“Да, как ты смеешь, крестьянское отродье, на дворянина и подданного Его Королевского Величества Жан-Жана, голос повышать! Вепри, звероподобные, свирепые!” – это был удар под дых. Маша на мгновение, замерла с широко распахнутыми от боли глазами, а потом схватила Машу-Лизу под руку и плюнув в лицо струсившему совсем французу пошагала прочь. Маша-Лиза было хотела остановить подругу, но та лишь бросила сквозь зубы: “Иди скажи папе.” – и ушла по лестнице вниз. Принцесса же ещё долго стояла на полутёмной лестничной площадке, опустив голову. Слёзы застилали ей глаза и ручьём текли по красным от стыда щекам. О том, что надо обо всём рассказать папе, ей и думать не хотелось. А о том, что всё это узнает….нет, это хуже всего….отец простит, а он...