Сожаление губит человека.
13 июля 2022 г., 22:49
Примечания:
опять пропадаю((
чë за хуйню написала не знаю раньше было лучше но мне поебать - все как обычно
«Я — это голос, голос — это моя жизнь.
Музыка — это жизнь в целом.
Неужели после смерти ничего нет?
Суд Божий, ангелы поют —
И ничего этого не будет?
Вечная тьма, молчание;
Молчание моего голоса, а музыка,
Музыка она будет продолжаться —
Музыка будет идти;
Поверх неë
Всё так же будут идти другие голоса,
Семь миллиардов голосов, а моего?
А моего уже не будет, да.
Но я лично не верю в это, по крайней мере
Не хочу верить в это, мне так проще!
Пусть и Рай будет, и Ад будет,
И ангелы будут петь, но только
Не вечная темнота — мне так проще».
FACE — Смерть.
Я знаю, что буду об этом когда-нибудь сожалеть, но не сейчас.
На улице стоял дубак — всё, как обычно. Несмотря на месяц май, дул сильный ветер, раскачивая тонкие и высокие стволы берёз за окном. Иной раз мне казалось, что до их ветвь можно без проблем дотянуться: протянуть руку, сорвать зелёный листочек, перелезть через балкон и прыгнуть вниз. В последнее время меня слишком часто посещают подобные мысли, но, скорее всего, мне не хотелось умереть, я никогда не думал о самоубийстве; мне было интересно «о чём думает человек, когда летит с крыши небоскрёба? Что он чувствует? Что ощущает? Какие последние мысли проскальзывают в голове, пока не шлёпнешься об асфальт?» Мне насрать какая херня сподвигла их к этому, мне лишь интересны ощущения. Можно ли назвать меня «бесчувственной гнидой» или психопатом? Возможно. Может, я делаю что-то не так? Или занимаюсь не «своим делом»? Есть ли у меня выбор? Будет ли он? Был ли я рождён для того, чтобы убивать невинных людей? Потрошить их, копаться в их, всё ещё, тёплых органах и смеяться, видя какая гримаса ужаса застыла на их лице? Радоваться, гордиться тому, когда вижу боль, страх в их никчёмных глазах, которые позже вырву? Рождён ли я для того, чтобы похищать девушек, насиловать их и убивать? Держать в плену, морить голодом и мучить как следует? Зачем мне всё это?Почему я этим занимаюсь?
Зачем я притворяюсь «паинькой», чтобы потратить целый месяц на отношения, быть заботливым и добрым? Какой смысл, если в конечном итоге: я тресну ей по голове, и она потеряет сознание, я свяжу её и увезу в дом? Всё так просто, аж скучно. — Антон? — из раздумий и навязчивых мыслей, кои не давали мне спать по ночам и сосредоточиться на работе и в плане, меня вырвал голос девушки, что дала знать о своём присутствии скрипом выступа на балкон до того, как окликнула меня. — О чём задумался? — Да так… О своём, — отстранённо и с холодом отвечаю я, ибо разговоры и суждения о жизни мне ни к чему. В принципе, не люблю говорить о жизни, даже тогда, когда около месяца назад мне исполнилось тридцать лет. Разговоры о жизни, бывает, доводят меня до истерики и панической атаки. — Чего не спишь? Поздно уже… — Я знаю. Просто тебя рядом не оказалось, вот и проснулась, — на самом деле, её улыбка порой согревает мне душу, обычно: когда всё совсем туго и в глубине души мне не хватает простых и позитивных эмоций от самого простого человека. Честно, я и не думал, что буду что-то чувствовать к ней. В моих планах не было никакой любви и романтических отношений, лишь подыгрывание. — Ты ужинал? А то совсем ничего не ешь со своей работой. Во сколько хоть приехал? — Я не голоден, — всё с таким же холодом, будто на «отъебись» излагаю я и опускаю взгляд на серые, унылые улицы, где в каждом дворе стоит по одному фонарю с жёлтой и тусклой лампочкой. — Как обычно — поздно. Ты же знаешь… — Да, знаю, — тихо и робко произносит она и двигается вперëд, с немым разрешением запуская тëплые ладони под мою серую футболку. Воображение само построило картинку, где эта футболка буквально висит на Даше, как на вешалке из-за огромных размеров. — Я люблю тебя. — И я тебя, — я не знаю: враньë или нет? Я не вывожу, когда слышу из еë уст эти три заветных для многих людей слова: «Я люблю тебя». А мне невыносимо слышать их. Невыносимо. Даже больно. Тупая и фантомная боль словно расползается меж рëбер, как змея, обволакивая каждое ребро и сжимая его до хруста. Скоро она доберётся до грудины, и я надеюсь, что умру без мучений. В воздухе между нами повисла недолгая пауза с жутко давящей тишиной; мне буквально заложило уши глухим гулом. Но погрузиться в пучину отчаянных мыслей не дают нежные прикосновения, в них нет пошлости или грязи. В этих прикосновениях есть любовь и жгучее тепло, которым Даша пытается согреть мою холодную кожу, что моментально покрыл табун мурашек. — Ты скоро? — с надеждой в голосе она интересуется и апатично трётся щекой об моё плечо. Я думаю, что когда-нибудь она мечтала положить голову мне на плечо, но разница в росте, увы, не позволяет этого сделать. — Не замёрз в одной футболке стоять? — Ложись без меня, я ещё курю, — выдыхаю дым в сторону, дабы сигаретный запах не пристрастился к одежде Даши и её волосам. Свою футболку я кину в стиральную машину чуть позже. — Ладно, как скажешь, — либо мне кажется, либо я в самом деле смог услышать обиду. В принципе, это возможно, потому что я целыми днями и ночами на работе или тусуюсь с парнями в клубах Москвы и каждый раз ебу какую-нибудь обдолбанную шлюху в кабине туалета. — Только не засиживайся долго. Я волнуюсь. — Не буду, — на уголках моих губ тянется «ухмылочка», которая обратно перерастает в уныние на моëм лице и покусывание губ до крови. Весьма неприятно осознавать данный «факт». Я провожаю Дашу взглядом до дверного проëма на кухню, пока не перестаю слышать шарканье ног об линолеум и продолжаю опираться боком об голую бетонную стену. Сигарета протяжно тлеет между указательного и среднего пальцев. В голове проскакивает сравнение, что моя жизнь также «медленно, но верно» тлеет и гасит меня с каждым днëм. Опять. Опять. Опять эти угнетающие сознание мысли, будто перед сном думаешь: «Существует ли Бог? Есть ли Рай и Ад? Есть ли ангелы-хранители? Что будет после смерти? Тьма? Мрак? Вечная тишина? Или перерождение? Или души умерших будут вечно бродить по миру и казаться людям призраками?» Не знаю сколько времени прошло, когда мне обожгло пальцы, и я выронил окурок под ноги, шипя от дискомфорта сквозь зубы и мысленно матеря всë на свете. Кожа краснела и на месте ожога образовывалась небольшая выпуклость. Только следовало мне поднять голову, я заметил какая неестественная тишина внезапно заняла весь двор и пробралась в наш дом. Драгоценный покой в моей душе давно бы собрал шмотки в чемодан и покинул меня, что, получается, он и сделал пару секунд назад. Такое чувство, будто я сейчас заплачу: дрожит подбородок и тяжело глотать. Мне хочется избавиться от тишины и одновременно звона в ушах, от подступающих слëз. Я снимаю шерстяные тапочки, ступая голыми ногами по окурку, однако не чувствую боль, что меня напугало ещё больше. Я не понимаю, что со мной происходит и не знаю, как понять. Мои руки колотятся и с трудом хватаются за ограждение балкона. Что-то сдавило мне грудь и больно надавило на грудину. Мой взгляд сосредоточился в пустоту, ища в чëм-нибудь помощь, потому что сам я не справляюсь. Ветер ударил в лицо и вынудил зажмуриться, пуская слëзы по щекам. И слëзы даже не из-за страха или боли, а из-за усталости. Я так устал. Я так больше не могу. — Антош, я забыла сказать… — и я поворачиваю голову в сторону шума, вижу непонимание и ужас в глазах Даши, которая потеряла дар речи, когда увидела меня, перелезающего, чтобы… Что? Прыгнуть вниз с шестого этажа и умереть? Похоже на то. Меня трясëт от холода. Я хочу сказать: «Прости» или «Извини, что так вышло». Но я будто бы забыл как разговаривать.Прыгай, ну же!
Внутренний голос в голове подталкивает меня на продолжение этого «цирка», и я ему поддаюсь, иду по его совету. Зачем? Не знаю. Как насчёт Даши? Мне немного жаль еë. Думаю, если бы она не застала сей момент, то ей было бы легче перенести мою смерть. Хотя, я не знаю как было бы лучше. Я последний раз смотрю на Дашу и вниз, на асфальт, а после, слегка испугавшись, отцепляюсь окоченевшими пальцами от металла и прыгаю. Чтобы не было так страшно — закрываю глаза и сглатываю ком сомнения, что резал гортань.Ты такой придурок.
За каких-то пару жалких секунд проносятся столько мыслей, но именно эту я запоминаю лучше всего. И я согласен. И я хочу вернуться, хочу подумать и обдумать всë заранее. И я сожалею о содеянном. Нет, я сожалею о многом. И вместо того, чтобы исправить хоть что-то — я лечу в бездну неизвестного. А Даша падает на колени, ноги еë не держат. Тишину нарушают тихие всхлипы и скулëж. Она ничего не смогла сделать. Она дура, дура, дура. Она могла остановить его, могла остаться с ним или, хотя бы, повлечь за собой спать. Но Даша ничего не сделала. Бессмысленно лить слëзы, что ни чем не помогут. Даша не зовëт на помощь, не бежит за ним, не надеется на чудо, не звонит в скорую — ничего. Даша умрëт от отчаяния и сожаления, как Антон. Даша счастлива. Она успела сказать ему эти три заветных для многих людей слова: «Я люблю тебя».***
Ты моя.
Моя.
Моя.
Как псих тараторит Антон, крепче сжимая в своих ладонях мои «фарфоровые» кисти. Я молча смотрю в изумрудные глаза, вздёрнув голову вверх из-за значительной разницы в росте. Мы стоим в гробовой тишине одинокой рощи, где обнажённые деревья раскачивает от порывов ветра. Он с безумным взглядом ожидает любой реакции на свою реплику, но мне всё равно. Хочется лишь поцеловать его тонкие розовые губы, обнять, прижимаясь к груди, хоть и придётся стоять на носках.Я никогда никого не любила так сильно как Антона.
Целыми днями в голове «Тоша». Хочется Антона: слышать его голос каждую минуту, видеть его лицо, глаза, улыбку, прикасаться к его крупным ладоням, к тонким пальцам с большим количеством колец, спутать свои пальцы в его смешных кудрях и расчёсывать их, наблюдать как от массажа головы он буквально засыпает на коленях, «мурча» от удовольствия.Я безумно люблю тебя.
Если ты бросишь меня — я не переживу.
Я чрезвычайно привязана к тебе.
Ты мой.
Мой.
Мой.
Но я не скажу об этом.
У нас ненормальная любовь.
«Ты боишься меня?»
Непроизвольно вздрогнула плечами, услышав подобное из уст Тоши. Я качаю головой в стороны, не имея возможности говорить. Всë внимание приковано только к лицу Антона, особенно к глазам, где я утопаю в поле с ромашками в майское солнечное время.Антон, я хочу жить тобой. Ты — самое важное в моей жизни.
Мне никто не нужен.
Я брошу всех, кого скажешь. Брошу всех своих подруг, но не тебя.
Однако правильно ли всё это? Почему встретив тебя, я поменяла свои взгляды на жизнь?
Антон, кто я настоящая? Ответишь ли ты?
— Я люблю тебя, — слова сами срываются с губ. Ногти вцепились в рукава чëрного пальто, сжимая со всей силы, что сейчас ткань треснет по швам. — И я тебя, милая, — полушёпотом произносит шатен, прижимает ладонь к румяной от смущения щеке и гладит большим пальцем по скуловой кости.Ты так нежен ко мне.
Никто меня так не любил.
«Это навсегда?»
— Нет, — без улыбки произносит Шастун, возвышаясь над испуганной девушкой и давя на еë разум мрачным, ненавистным взором. — Неужели ты не понимаешь, что всë это иллюзия? Это всë — твои тупые и жалкие мечты. Какая же ты наивная. Тебя так легко поймать на ровном месте. Даша лицезрит длинную фигуру над головой, которая продолжала вытягиваться вверх, выворачиваясь наизнанку. Сломанные кости рвали одежду и пронзали плоть, обливая всë кровью. Тучи полостью облепили и без того серое небо. Ветер толкает в спину, шепчет: «Беги!» И Даша несëтся изо всех сил, бежит, спотыкаясь об торчащие из земли коряги, закрывает лицо руками от царапающих кожу ветвь, падает и поднимается, не оглядываясь назад. Под ногами шелест листьев и хруст веток. У неë получится. Она сможет. Она сбежит. Она выживет. Не попадëтся в кровожадные лапы монстра, скрывающегося в облике Антона. В один миг она проваливается, даже не успевает среагировать, когда под ногами не оказалось земли. Одежда впитывает в себя тягучую массу и безжалостно тянет на дно. Девушка тонет, захлëбывается в чëрной грязи и беспомощно протягивает руки вверх, желая ухватиться за что или кого-либо. Даша боится захлебнуться; умереть, пока разрывает лëгкие, пока блюëшь собственной кровью. Последнее, что она видит перед глазами — курящий на балконе и улыбающийся ей Антон; он зовёт к себе составить компанию и посмотреть на серые и унылые улицы. А он бледный как смерть, тощий и больной, но с искренней улыбкой на впалом лице жестом дрожащей руки подзывает подойти поближе, будто покойник. Он не живой. Девушка жмурится от бессилия и исчезает в пучине безумия.***
Кислород в лёгких заканчивается, и остаётся беззвучно надрываться, захлёбываться и конвульсивно плескаться, схватившись за бортики ванны. Антон намертво вцепился в волосы и шею, не обращая внимания на сопротивление и «кипяток». Даша неуверенно открывает глаза. Наверху всё расплывчато. Значит, она под водой? Но почему так хорошо видит? Ей кажется, или пространства стало больше?Где я?
Я умерла?
Смотрит по сторонам, а кругом всё белое, чистое. Словно одна в пустом измерении.Я не дышу? Как это?
Даша пытается понять происходящее, размахивая руками в стороны, но кругом «ничего». Руки Антона хотят словить.Он тоже ничего не видит? Почему?
На миг ощущается как что-то хватает сзади. Этого «что-то» чересчур много. Они цепляются за футболку, хватают за лодыжки, локти, шею, волосы. Они целиком облапали тело, перепутывая в пространстве и утаскивая на дно, как увесистые цепи. Кислород заканчивается. Грудную клетку, казалось, сдавило под давлением страха. Руки Антона, украшенные многочисленными кольцами упорно тянут вниз. Даша изо всех сил пытается ухватиться за настоящего Шастуна, там на поверхности, чьи руки выискивают еë. Впервые хочется вернуться к Антону, протянуть ему руку в ответ. Разрывая глотку в немом крике, задыхаясь всё больше, раздирая кожу на его запястьях, отталкиваясь ногами, она пытается выжить.Я так хочу жить, Антон! Пожалуйста, перестань…
Чем я согрешила, раз заслужила умереть от рук Антона?
Но он не переборщит, не убьёт случайно. Вдруг, Антон содрогается, будто до этого заклинило, замирает на секунду и отпускает, поддаваясь вспять. Макарьева выныривает, буквально блюëт и отхаркиваюется водой, утопая в собственном кашле и истерическом хохоте, раздирая гордо до хрипоты. Она замечает его малинового оттенка дрожащие и опухшие по локоть руки. Неуклюже выползает из ванны и забивается в угол, где ей и место, закрывает голову руками и понемногу приходит в себя, даже не хныкая. А он наблюдает с усмешкой или без. — Это так больно, — в стороне шепчет женский голос, скорее не спрашивая, а ставя риторический вопрос. Даша опасливо поднимает голову и жмурится от ослепительного света или… слишком белого и чистого пространства, которое заполнило собой всë вокруг. Ни Антона, ни монстра с лицом Антона — никого больше нет, кроме Даши и неë. Даша не понимает. Даше страшно. Даша бросается вспять, закрывая одной рукой лицо, а другой — помогая себе отползти назад. Она боится подать голос, даже пискнуть. — Я с тобой готова разделить твою боль. Мне себя не жаль, а вот тебя, — уже томным голосом пропели и отчаянно рассмеялись. — Хотя… Смотря на твои чувства… В этом нет смысла. Признайся… Ты хочешь всë вернуть? — Ч-что? Кто ты?.. — трусливо произносит Макарьева и убирает руку, глубоко и часто дыша. Глаза понемногу привыкают к яркому, однако не сразу дают возможность разглядеть кого-то напротив. — Кто я? Я — это ты. Разве не видишь? — ехидно гогочет «оно» и растопыривает руки в стороны, будто ждëт объятий. — Ты весьма забавная. — Но… Как это возможно? Как ты можешь быть мной? Я же настоящая, а ты… Ты не можешь быть мной! — самая настоящая истерия. Сознание Даши не выдержит этого бреда и пяти минут. На ладонь Дарьи капает слеза, и она мечтает найти ответы в этой несчастной капле её боли. Двойник Даши гордо ступает к ней, улыбаясь и галантно напевая под нос какую-то мелодию. Эта мелодия как шёпот и звон смешанных звуков окружения, что незаметно сводит с ума. Макарьева наблюдает за тем, как ладони, словно чаши, заполняются «кровавыми» слезами и вселяют ещё больше ужаса. — Что ты делаешь? Прекрати! Пожалуйста, не надо, — умоляет она и всё проливает. Неприятно воняющую субстанцию разбрызгало по полу. Багровое пятно, будто цвета природного рубина, жгуче выделяло среди белого пространства. По рукам стекали остатки, и Даша неаккуратно размазала кровь по коже. Слёзы стекали по лицу, подбородку, попадали на грудину и грудь, живот, ноги — чуть ли не всё тело покрылось кровью. Её словно облило из ведра. «Двойник» приблизившись, возвышался над дрожащей тушкой, наблюдал за этим безобразием ещё какое-то время, а после, когда она надоела, силой толкнул в яму. Даша вопит от непредсказуемых действий, но, к сожалению, не успевает ухватиться за края и тонет в непонятной грязи, которая как зыбучие пески тянет на дно, однако не даёт полностью погрузиться. От тоски она угасает быстрее, чем от беспомощности в безвыходной ситуации. — П-пожалуйста, помогите. Помогите! Я не хочу… Я боюсь… Боюсь умирать! З-за что? Почему я? — кряхтит Макарьева, усердно стараясь выбраться на поверхность. Рёбра до того сдавило, наподобие придавливания бетонной плиты. Поглотившую часть тела раздирает нечто, вытесняя пустоту. — В чём смысл твоих мольб? Ты же понимаешь, что в конечном итоге умрёшь? Или ты совсем глупая? «Не от мира сего» что ли? Смешно, — саркастично болтает «вторая Даша» и с удовольствием в глазах наблюдает попытки выжить. — Я думала с тобой будет скучно. Но как же я ошибалась! Ты только не сдавайся там, хорошо? — якобы предлагая помощь, резонирует «оно» и машет рукой в знак прощания. — Я чуточку позже вернусь! Хочу ещё на тебя, милашку, поглядеть. Последнее, что видит Даша перед тем, как остаться в одиночестве, горько плакать и сожалеть, что «доверилась» самой себе — посланный воздушный поцелуй от всего сердца и исчезнувшая из поля зрения девушка, кричащая напоследок: «Не скучай!»Время, потраченное на сожаления по поводу своих бед и несчастий, — напрасно потраченное время.
