Портрет Барбары Пейдж

Ещё во время обучения в Соборе Розария предпочитала перебиранию чёток и чтению молитвенника работу с масляными красками, кропотливо наносимыми ею на холст. Живопись была её страстью — религиозные ли, светские ли мотивы на полотне расцветали иначе. Её картины изображали быстротечность мирской жизни, увядавшей подобно измазанному кровавыми оттенками закату. Не строить личные взаимоотношения с работниками церкви — уберечь свои тонкие пальцы от уколов шипов осуждения. Она не склоняла голову в чистосердечной молитве, ведь прощение эфемерного бога не заслуживала. Хмурила брови, стряхивая пепел с сигареты, когда слышала звонкий голосок, убеждающий её в обратном. «Я верю, однажды ты придёшь на вечернюю молитву. Ведь глубоко в душе ты хороший человек…» Хрупкая, словно дорогой хрусталь, движимая направляющими город ветрами и людским одобрением. Барбара. Та, для кого вера оставалась делом сокровенным, та, кто неприкаянно заботилась об израненных телах или же душах. Её называли яркой звёздочкой Мондштадта, но Розария видела лишь фальшь в сияющей улыбке. Она пела о богах, пела о героях — так чуждо для Розарии, вкусившей звон клинков и кровавые битвы. Завидовала ли?.. Судьба Розарии была определена вместе с похищением бандой разбойников, ставшей для неё кровом. Путеводные звёзды ночного Мондштадта превратились в свидетелей совершаемых ею грехов. Чужая плоть прорезалась так же легко, как свечение звёзд прорезалось сквозь тьму. Хватается руками острых граней ножей: кто-то может быть ранен, пока она выбирает мишень. Потому её картины казались одинаковыми — став заложницей одного стиля, Розария тщетно пыталась найти выход из ситуации. Тёмные тона, смешанные с багрянцем, увядающие розы, гаснущие масляные свечи, аккуратные черепа, угольно-чёрный дым. Её живопись не была похожа на ту, которая была любима широкими массами — более того, в художнике не угадывалась служительница церкви. Ей нравилась некоторая мрачность и меланхоличность своих картин, но разнообразие в композиции стало бы необходимым глотком воздуха. Кисть ломалась под её нетерпеливыми мазками. Но решение проблемы не заставило себя ждать, пусть и оказалось безрассудным. — Портрет, — огонь плотоядно вспыхивает на кончике сигареты, когда в соборе не остаётся прихожан, — тебе не привыкать к вниманию своих фанатов, верно? Барбара переплетает свои пальцы, озарённая таким заявлением. — Неужели сестра Розария увлекается рисованием? — в свете канделябров её улыбка кажется ещё нежнее, придавая лицу воистину святой вид. — Было бы большим упущением, если бы я отказалась! Даже сейчас её любезность кажется излишеством, но Розария лишь качает головой. Её цель — не поладить с Барбарой, а использовать ту, чтобы развеять приевшийся мрак на картинах. — Я немного волнуюсь, — с лёгким смешком выдыхает Барбара, чередуя милые позы, когда Розария берётся за холст. — С какой стороны свет падает лучше?.. — Остановись, я не смогу сосредоточиться, если ты будешь постоянно вертеться. Первые мазки — пастельные тона; лазурь пузырится на радужке сияющих глаз, словно белым вереском вышито одеяние пастора Собора Фавония. В пшеничные волосы, завитками ссыпающиеся на угловатые девичьи плечи, вплетены весенние цветы. Когда черты лица становятся различимыми, Розария начинает чувствовать отвращение к своей работе: непорочность линии губ и больших глаз, прикрытых пушистыми ресницами, отталкивают. Портрет дышит свежестью весны и лучами раннего утра, что делает его слишком идеальным. Ни единого недостатка. Такой и была Барбара — улыбающейся на сцене одной из своих лучших улыбок, отвергающей саму идею пессимизма: грустить нельзя, никогда, не дольше тридцати секунд. Не надругательство ли это над истинными человеческими эмоциями? Улыбка на полуприкрытых алеющих губах — дань запросам общества. Но Барбара только рада своим видом и песнями светить и исцелять. Розария уже думает о том, чтобы достать шпатель и искромсать несчастную картину, не доведя процесс до конца. Но не может. Барбара ведь так радуется каждой секунде, когда ей приходится застывать в одной позе, отведя взгляд. Не надумала ли себе, что таким образом Розария хочет с ней подружиться? — Перекур, — цедит Розария, — можешь посмотреть на предварительный результат. Я им не очень довольна. Но Барбара, завидев эскиз, в восторге хлопает в ладоши, немного пританцовывая. Ей определённо нравится вид девушки с золотистыми локонами и доброжелательной улыбкой — тот самый идол, вдохновляющий на правильные поступки. Юность запечатана в этом образе: в плавности линий и румяности щёк. Розария делает очередную затяжку: было плохой идеей пробовать зарисовать ту, чей облик полностью противоречит даже привычной цветовой гамме, создавая полихромию закатного золота и белизны. — Как же... Этот набросок уже выглядит очаровательно! Если бы только я выглядела всегда так, как на этой картине... Целомудренность образа, ещё не законченного, была поразительной. Изображенная на картине девушка казалась такой далёкой от несчастий и неудач этого мира, взращенной на чистейших идеалах, как тепличное растение; не видевшей в своей жизни невзгод. Розария не сомневалась, что подобный портрет пришёлся бы по нраву жителям Мондштадта: каждый в образе Барбаре нашёл бы отдушину. Но она сама чувствовала к своей картине, нарисованной исключительно палитрой светлых тонов, лишь отторжение. Недовольство не прошло мимо взора Барбары, ведь та напрасно надеялась, что написание портрета поможет немного наладить отношения с неприступной Розарией. Так странно, но рядом с ней, надёжной и уверенной, сердце трепетало. Словно Розария была той, кем Барбара бы никогда не посмела стать. Это восхищало. Когда портрет наконец оказывается законченным, Барбара не может оторвать от него глаз, будто на нём увековечен сам лик богини. Засыпает комплиментами художницу. Пусть радуется. Розария хочет, чтобы та поскорее забрала его прочь, к себе, повесив на стену или куда-то ещё, ей нет до этого особой разницы. Лишь бы не видеть сладкое, слишком сладкое личико вдохновительницы и яркой звездочки Мондштадта. Барбара не вешает портрет на видное место; ей не хочется наблюдать за тем, насколько внешность её по прохождению лет станет всё больше отличающейся от того, что запечатлено на картине. Хотя в душе её всё ещё теплится искренняя благодарность той, кто преподнёс ей этот подарок, не попросив ничего взамен. Вскоре портрет забывается, а Барбара старается светить лишь ярче. «Сестра Розария действительно интересная… Но, кажется, я ей совсем не нравлюсь». *** Никакой свет не способен пробраться сквозь витражи, кажущиеся обесцвеченными, когда ночь входит в свои владения. В Соборе пусто, лишь звенят шаги по церковным плитам. Платье служительницы собора выглядит изорванным, золотое шитье запятнано грязью затхлых улиц, бант развязан. Барбара царапает запястье, стараясь болью физической отвлечь себя от душевных терзаний. Ей нельзя расстраиваться, верно? Она так долго прятала свои переживания, ведь знала: ей нельзя быть разочарованием для других. Она — опора, путеводный свет… Так ли это? Сложив руки в молитве, она верит, что слова её могут достигнуть Барбатоса или других богов. Так или иначе, грех, совершенный ею, искупить уже нельзя. Слёз не было, не было жалости к себе, только тихое смирение. Барбара всегда старалась вдохновлять и исцелять, но в определённый момент это довело до того, что у неё не осталось никого, кто подсказал бы ей путь в трудной ситуации. Она не имела права жаловаться, должна была сохранять дружелюбие и извечную улыбку, словно безгрешный ангел, сошедший с небес. Как жаль, что крылья её были иллюзорными. Двигало ли ей желание помочь другим или она хотела доказать самой себе, что на что-то способна? Что не хуже любимой всеми сестры? Барбара не хочет возвращаться домой, ведь зеркала источают яд, а в крови загустела совершённая месть. Пусть боги будут свидетелем её покаяния, пусть февральский ветер, завывающий за стенами собора, унесёт сожаления о содеянном. Возжелав всеобщей любви, можно не заметить, как она обернётся кинжалом в спину. Ночь уходит в небо кадильным дымом, когда Барбара неспешной походкой проходится по безлюдным улицам Мондштадта, стараясь развеяться. Она помнит лицо Альберта, помнит его удивление тому, что беззащитная девушка в кармане прятала кинжал. Естественно, Барбаре и в голову бы не пришло носить с собой оружие самообороны, но постоянные преследования начинали настораживать, что заметила и сестра Розария, решившая её надоумить. Но теперь всё будет хорошо. Уже завтра Барбара приведёт себя в порядок, расчешет спутавшиеся волосы, наденет очаровательное платье и будет сиять на сцене так, будто вчера помешанный фанат не пытался забрать её целомудрие, будто не ощущала она на своей коже обжигающее дыхание и грубые прикосновения. Верно?.. Нет, всё не так. Сколько бы Барбара не пыталась отрицать захлёстывающие эмоции, она чувствовала себя сломленной. Пусть ссадины на ногах и порванные колготки напоминали о страхе из-за надвигающейся на неё темной фигуры Альберта, она совершила то, что противоречило её моральному кодексу. Она… не достойна быть служительницей Собора. — Никто не будет тебя подозревать. Ублюдок получил по заслугам. Как странно, что первым местом, куда Барбара бесспорно направилась, не желая появляться дома в таком неподобающем состоянии, было место жительства Розарии. Дорога отпечаталась в памяти ещё с того момента, когда Барбаре был подарен портрет. Розария ничего не стала спрашивать, увидев багровые пятна на подоле платья. Клубился сигаретный дым. Луна взывала к исповеди, но Барбара привыкла лгать себе и другим, убеждая себя в том, что у неё нет проблем. Теперь она не могла произнести и слова. — Приличные пасторы собора не курят, — Розария качает головой, когда Барбара жестом просит позволить ей сделать затяжку. — Впрочем, бог с тобой. Барбаре кажется, что дым въедается в лёгкие, но так будет лучше. Легче. Тушит сигарету о ключицу. Немного больно. Розария незаметно смотрит на неё, отмечая для себя, что хотела бы отразить на своих картинах именно такую Барбару: с отчаянием в потерянных глазах, с растрёпанными и неровно остриженными волосами. Не было обманчивой жизнерадостности, а свет луны придавал меланхоличный вид чертам лица: наконец-то стала немного похожей на живого человека. Вдохновляет. — Иногда… реалии этого мира вынуждают нас пойти на грех, — нахмурившись, Розария пытается оттолкнуть от себя призраков прошлого: не хочет травмировать ими Барбару, — справедливо ли поклоняться Богам, которые создали такой мир? Барбара молчит, не находя нужных слов. Конечно, она не согласна, но легче винить во всем божью несправедливость, чем ощутить на себе непосильный груз ответственности за содеянное. Как бы отреагировали люди, боготворившие её, увидев в таком жалком состоянии? Она всегда протягивала другим пластырь и шептала лечебные заклинания, но кто излечит её? Она и не замечает, как утыкается в плечо Розарии, беззвучно плача. В Розарии есть сильный внутренний стержень, которого нет у Барбары — сколько бы она не пыталась внушить себе обратное. Неожиданно, но ответом на беспомощность становятся лёгкие объятья, а затем — мягкий поцелуй. От той, кто всегда её презирала?.. Барбара обескураженно отводит взгляд, отстраняясь и сжимая руками ткань своего платья. Кажется, её влюблённость была слишком очевидна, но меньше всего она ожидала увидеть инициативу от Розарии. Почему-то на душе становится теплее. — Сегодня холодно, — Барбара отмечает мысленно, что Розария разговорчивее, чем обычно, — прогуливать службу — моя прерогатива, или ты так сильно хочешь заболеть? Эти слова были произнесены пренебрежительно, но почему-то заставили Барбару рассмеяться. Своеобразное проявление заботы? Секрет, связывающий их, останется похоронен в этой ночи.