Мат

Гарриет Лиллиан Поттер не хочет на Слизерин — ей сообщили, на каком факультете учился убийца её родителей. Но никто не спрашивает, чего она хочет, и Гарри ничего не говорит. Она знает: если тебе не задают вопрос, надо молчать. Старая распределяющая шляпа негромко бубнит ей в уши, размышляя вслух, а затем принимает решение и разевает кожаные складки жабьего рта, громко выкрикивая её принадлежность к змеиному факультету. Гарри спрыгивает со стула, как только профессор Макгонагалл снимает остроконечную шляпу с её лохматой головы, и неохотно идет к столу с хлопающими ей ребятами. Она нисколько не удивлена, что все снова вышло не так, как она хотела: привыкла за одиннадцать лет, что её желания никогда не сбываются. Было бы странно привыкнуть к другому, живя в чулане под лестницей в доме родственников, презирающих тебя уже за то, что ты дышишь. Гарри садится рядом с бледным белобрысым мальчишкой, еще в поезде представившимся Драко, и натянуто улыбается в ответ на его поздравления. Он смотрит на неё с ноткой самодовольства, будто как-то причастен к её распределению на Слизерин, и это раздражает, но Гарри умеет держать себя в руках и не показывает этого. Она знает: за несдержанностью всегда следует боль. Гарри не хочет боли. Почему её никто не спрашивает? Ей не нравятся взгляды, которые направлены на неё со всех сторон. Слизеринцы и ребята с других факультетов, преподаватели и седовласый директор в расшитой серебряными звездами фиолетовой мантии — все они смотрят на неё, и Гарри чувствует себя диковинной зверушкой в зоопарке, змеей, устало свернувшейся в террариуме под насмешливым вниманием неистово колотящего по стеклу Дадли. Мысль об этом несколько поднимает настроение, и Гарри усмехается краем рта, прячась за темной челкой. Воспоминание о том, как пронзительно визжал напуганный до смерти Дадли, когда стекло исчезло и крупная гибкая змея выползла из террариума, было одним из самых приятных за одиннадцать лет. Гарри все еще помнит пробежавшую по позвоночнику сладкую дрожь при взгляде на побледневшее заплаканное лицо кузена, отползающего от раздраженной, осыпающей его свистящей руганью змеи, бесшумно подбирающейся к своему обидчику. Было странно понимать змею и приятно наслаждаться испугом кузена — в кои-то веки жертвой из них двоих был он. Дадли дрожал как осиновый лист, собираясь вот-вот потерять сознание, и Гарри могла попросить змею не трогать его, но она молчала — дядя учил её молчать. Она желала зла им обоим, и казалось, небеса наконец услышали её. Когда сытая змея проползла мимо Дадли, отправившись распугивать и без того мечущихся в панике посетителей зоопарка, Гарри почувствовала острое разочарование. Сейчас, сидя за длинным столом в просторном зале, освещенном тысячей парящих под высоким звездным потолком свечей, она чувствует нечто похожее — ей жаль, что она не может причинить вред всем, кто смеет бесцеремонно сверлить её любопытным взглядом, как музейный экспонат. Она разглядывает свои сложенные на столе руки, вполуха слушая крики распределяющей шляпы и болтовню Малфоя, и борется с желанием снять очки, чтобы ничего не видеть вокруг. Чужое внимание давит, омрачая открывшийся перед ней волшебный мир, полный удивительных явлений, и заставляет чувствовать себя неуютно. Гарри хочет сломать что-нибудь, но ломать нечего, и она не шевелится. Угрюмый темноглазый профессор с сальными волосами смотрит на неё неотрывно, и ей кажется, что он знает обо всем, что происходит в её голове. Еще ей кажется, что он желает ей зла. Возможно, ей не кажется. В подземельях, отведенных слизеринцам, холодно и неуютно. Гарри никогда не видела таких просторных изысканно обставленных комнат и потому чувствует себя неуместно среди изумрудно-зеленого бархата и темного дерева в слабо освещенной гостиной. Пол в спальне девочек холодный, воздух стылый, и Гарри натягивает одеяло до самого носа, свернувшись калачиком на отсыревшей постели, но все равно немного дрожит. Стоя на платформе девять и три четверти, окруженная юными и взрослыми волшебниками, клетками с совами и чемоданами, взбудораженная предвкушением перемен, она думала, что в Хогвартсе наконец-то будет в безопасности. Но сейчас, глядя в темноту холодной чужой спальни и испытывая неконтролируемый страх перед завтрашним днем, Гарри вспоминает свой обжитый пыльный чулан под лестницей и не может отделаться от мысли, что там ей было бы спокойнее. Первый учебный день начинается с зельеварения. Драко садится рядом с Гарри на правах «нового друга» и, заметив, что она сидит как на иголках, склоняется к её уху, громким шепотом сообщая, что их угрюмый декан — хороший друг его отца, так что волноваться не стоит. Но когда черноглазый профессор взмахом палочки убирает все лишнее с парт первокурсников и призывает их к тишине одним своим грозным видом, Малфой перестает самоуверенно ухмыляться и резко выпрямляет спину, как прилежный ученик. Гарри на происходящие с ним метаморфозы не обращает никакого внимания, пристально присматриваясь к профессору. Когда Снейп встречается с ней взглядом, она приходит к выводу, что ей не показалось вчера, и он действительно испытывает к ней неприязнь. Но пусть это и вызывает укол обиды, Гарри резко перестает нервничать. Она так привыкла вызывать у окружающих необоснованную антипатию, что это уже кажется нормой. Совсем как дома, подумала бы она, если бы могла назвать домом место, где вынуждена была проживать. Варить зелья оказывается куда сложнее, чем предполагала Гарри, но процесс такой увлекательный, что в какой-то момент даже маячащая за спиной темная фигура профессора перестает напрягать. Гарри вспоминает, как в детстве настаивала в банке с водой красно-рыжие ягоды шиповника и нарванную на участке траву, в надежде на то, что Дадли выпьет её «волшебный компот» и умрет, и улыбается. Теперь, когда она учится в школе чародейства и волшебства, у неё будет возможность варить настоящие смертельные яды, и никто больше не посмеет обижать её. Это воодушевляет куда больше напутствий странноватого седобородого директора. От навязанной дружбы Драко Гарри не отказывается — за четыре года в маггловской школе она успела узнать, как тяжело выживать в одиночку. Кроме того, она инстинктивно чувствует, что в будущем дружба с ним может быть ей выгодна, а это не следует упускать из виду, ведь семьи у нее нет, и опереться ей не на кого. И пусть Хогвартс становится для Гарри домом, которого ей так не хватало все это время, даже здесь она чувствует себя одинокой и оставленной. Пустота холодит внутренности и вызывает легкую тошноту, но не заполняется ни едой, ни новыми знаниями, ни общением с другими ребятами. Эта пустота напоминает отравление и не желает уменьшаться. За осень в новой школе она убеждается в том, что причиной этой пустоты является не недостаток внимания и не скука, как ей казалось раньше. Учиться в Хогвартсе пусть и трудно, но интересно, а чужого внимания Гарри здесь достается с избытком, и от него, как выяснилось, нет абсолютно никакой радости. Но это совершенно не отменяет горькую пустоту и необъяснимую неудовлетворенность, и Гарри не понимает, в чем дело, но спросить не у кого, и накопленное раздражение отдает ноющей болью в шраме и оседает на языке привкусом ржавой воды. А потом с ней начинают говорить стены. Это происходит на зимних каникулах: Гарри бредет по тихому коридору опустевшей школы, когда до неё доносится свистящий шепот. Она останавливается, выпутавшись из собственных мыслей, и оглядывается вокруг, но поблизости нет никого, кто мог бы издать этот странный шипящий звук — ни человека, ни призрака, ни животного. Решив, что ей показалось, Гарри возобновляет путь, но шепот раздается снова, и ей кажется, что он идет отовсюду. Она подходит к стене, думая, что звук исходит от неё, и прислоняется к ней ухом, вслушиваясь. Стена сообщает ей дорогу, и Гарри идет следом за свистящей змеиной речью, как завороженная. Шепот приводит её в заброшенный женский туалет, а дальше Гарри действует на инстинктах, не отдавая себе отчета в своих действиях. Голос зовет её, и она тянется к нему, спускаясь вниз по туннелям, пока не упирается в круглую дверь, оплетенную серебристыми змеями. «Откройся», — шепчет, касаясь искусно проработанной чешуи, и дверь отворяется, пропуская внутрь. Зеленоватое пламя факелов неярко освещает подземелье, придавая ему сходство с расположенной под озером гостиной Слизерина, и шаги с гулким эхом отскакивают от стен с исполинскими змеиными мордами, расположенными по бокам от выложенной мрамором дорожки к вырубленному в камне лицу Салазара Слизерина. Гарри осматривается со смесью любопытства и ужаса, не понимая, как и зачем оказалась здесь — голос пропал, и без его вкрадчивого наставительного шепота собственные действия утратили всякий смысл. Но до того, как Гарри проваливается в холодные объятия паники, из прохода в форме распахнутой змеиной пасти выходит юноша в длинной мантии со значком старосты её факультета на груди и неторопливо направляется к ней. Пока он приближается, Гарри почти не дышит, но ей отчего-то совсем не страшно, только волнительно. Юноша высокий, бледный, с тонкими чертами лица, высокими скулами и темными волнистыми волосами. Его серые глаза смотрят на Гарри оценивающе и насмешливо, и её щеки теплеют от резкого притока крови, но она не испытывает желания исчезнуть из его поля зрения, как это бывает на тех же уроках зельеварения со Снейпом. Юноша представляется Томом Реддлом и невесомо касается губами тыльной стороны её ладони. Гарри наблюдает за его действиями со смесью смущения, страха и восторга. Ей кажется, что они уже знакомы, хотя она прекрасно понимает, что это не так. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Гарри, и Том обаятельно улыбается, но его глаза остаются холодными. — А что здесь делаешь ты? — задает он встречный вопрос. — Я не знаю. — Это неправильный ответ. Гарри хмурится непонимающе, но Том не торопится объяснять. — Ты позвал меня? — пробует она еще раз. — Верно, — поощрительно усмехается он. — Но зачем? — Возможно, мне одиноко. Совсем как тебе, иначе ты бы не пошла за незнакомым голосом из стены, верно, малышка Поттер? Он чуть склоняет голову к плечу, внимательно следя за эмоциями, стремительно сменяющимися на её лице, как картинки в калейдоскопе. Гарри не спорит. Том все еще держит её за руку, и его прикосновение холодное и невесомое, как осенний ветер. — Откуда ты знаешь, как меня зовут? Я не представилась. — Я многое о тебе знаю. Том сцепляет руки за спиной и отступает на шаг назад, а Гарри чувствует, как кто-то сжимает её сердце холодными пальцами, вызывая резкий прилив инстинктивного страха. — Тебе нечего бояться, — проницательно подмечает перемену в её настроении Том. — Здесь тебе ничто не угрожает. Его голос спокойный и вкрадчивый, он обволакивает сознание, и Гарри чуть заторможено, но согласно кивает, отвечая неуверенной улыбкой на теплую улыбку Реддла. Конечно же ей ничто не угрожает здесь — как глупо было подумать об этом. Том не причинит ей вреда. Он ведь так похож на брата, которого у неё никогда не было, но о котором она всегда мечтала. Самый лучший на свете старший брат, который ни за что не даст её в обиду. — Ты умеешь играть в шахматы? — спрашивает Том и жестом указывает на возникший из ниоткуда стол из темного дерева с неподвижно застывшими фигурками на доске, расчерченной на белые и темно-зеленые квадраты. Гарри кивает, и он галантно пододвигает ей стул с высокой резной спинкой прежде, чем сесть напротив. Стул высокий, и Гарри не достает ногами до пола, болтая носками лакированных черных туфелек в воздухе, пока решает, как походить. Том не торопит её, разглядывая с полуулыбкой, но его внимание отчего-то не кажется назойливым. Гарри подпирает щеку кулаком и переставляет пешку цвета слоновой кости на две клетки вперед. Она не спрашивает, почему они играют в обычные маггловские шахматы, а не в волшебные двигающиеся — чувствует, что причина очень личная. Но ей так даже привычнее — куда проще сосредоточиться на игре, когда не приходится наблюдать, как выразительные живые фигурки безжалостно крошат друг друга в пыль при неудачном или вынужденном ходе навстречу удару. В Тайной комнате сыро и холодно, но Гарри уже привыкла, что следует одеваться теплее, поэтому поправляет ворот своего темно-зеленого свитера, пряча в нем озябший нос, и сильнее оттягивает вниз рукава, радуясь, что надела шерстяные гетры. — Тебе не холодно? — спрашивает она у Тома, когда тот забирает светлую ладью с клетки, ставя вместо неё темно-зеленого коня. — Нет, — отвечает он и поднимает на неё глаза. — Замерзла? В его голосе сквозит легкое беспокойство, и Гарри мотает головой, улыбаясь. Ей приятно, что ему не безразлично её состояние, и от этого становится на порядок теплее. — Почему ты живешь тут? — интересуется она чуть погодя, цепко осматривая доску и думая над следующим ходом. — Я не видела тебя в нашей гостиной и в Большом зале. Ты прячешься? — Можно и так сказать, — усмехается Том и прежде, чем она успевает задать еще один вопрос, мотает головой, — не торопись. Ты все поймешь со временем. А пока я не хотел бы говорить об этом. Гарри кивает, принимая его желание, и место темно-зеленого слона занимает светлый. — Шах, — говорит Том, переставляя ладью, и Гарри ойкает. Уже больше половины её фигурок перекочевало к Реддлу, и ситуация на доске была предсказуемо не в пользу Гарри. Но несмотря на природную азартность, даже когда Том ставит ей мат, она не сильно расстраивается. Ей нравится играть с ним. Она соглашается на еще одну партию, а потом еще на одну, иногда задавая какой-нибудь незначительный вопрос, скорее для того, чтобы послушать убаюкивающий голос Тома, чем для того, чтобы получить ответ. И только когда фигурка ферзя выпадает из непослушных окоченевших пальцев, Гарри соглашается уйти, расстроенно шмыгнув покрасневшим носом. Том провожает её до лестницы и снова целует ей руку, помогая взобраться наверх, потому что замерзшие конечности плохо слушаются владелицу. Возвращаясь назад по темным туннелям, освещаемым крохотным голубым огоньком на кончике её волшебной палочки, Гарри думает о том, что прикосновения Реддла были теплее и ощутимее, чем в начале их знакомства, но не придает этому значения. Она просто сильно замерзла — ей бы сейчас и ледышка показалась горячей. Гарри улыбается, прокручивая в голове незаметно пролетевшие за игрой часы, и обещает себе выучить парочку согревающих заклинаний перед следующей встречей. Том сказал, что будет ждать её, и это заставляло сердце стучать быстрее. У Гарри никогда не было настоящих друзей, но Тома ей хотелось назвать другом, пусть он и был старше лет на пять. Она чувствовала с ним необъяснимое родство, и это согревало душу. Поэтому, зайдя в Большой зал и окунувшись в рождественские запахи сочной индейки, сладковатой еловой смолы и пудинга, Гарри в полной мере ощущает себя частью праздника. В следующий раз в Тайную комнату она берет с собой куртку и шарф, меняет юбку на маггловские штаны с колготками и набивает карманы обернутыми в плотную коричневую бумагу кексами. Том встречает её все в той же школьной мантии со значком старосты, и даже волнистые волосы у него лежат так же идеально, как в прошлый раз. Он улыбается и касается её теплых пальцев своими холодными губами в старомодном смущающем жесте — Гарри розовеет щеками и на миг отводит глаза. Когда он приглашает её к столу с шахматами, она с готовностью забирается на стул и, вспомнив о кексах, выкладывает их по бокам от доски. Те уже остыли, но все равно вкусно пахнут апельсиновыми цукатами и добавляют уюта мрачноватой обстановке освещенного зеленым огнем подземелья. — Победишь — получишь кекс, — говорит Гарри, походив пешкой цвета слоновой кости, и Том усмехается. — Я не люблю сладкое, — отвечает он, передвинув темную фигурку. — Так что пусть они будут твоим утешительным призом. Гарри фыркает от его насмешливой уверенности в своей неоспоримой победе, но уже не выглядит огорченной. — А что ты любишь? Том приподнимает брови, и светлая пешка исчезает с поля. — Вино. У тебя есть? — Нет, — простодушно отвечает Гарри. — Но я могу стащить с кухни, вряд ли преподаватели пьют тыквенный сок. Том смотрит на неё долгое мгновение, а потом вдруг начинает смеяться. — Воровать нехорошо, разве ты не знаешь об этом, малышка Поттер? — спрашивает он, отсмеявшись, но Гарри чувствует, что он настроен благожелательно, и не тушуется под внимательным взглядом серых глаз. — Я и не собиралась красть, — улыбается она. — Только позаимствовать. Том ухмыляется, вновь сконцентрировавшись на игре. — Если бы ты была с другого факультета, я бы непременно попросил тебя это сделать. Но Слизерин не должен терять баллы из-за детских шалостей. — Я не ребенок, — говорит Гарри. — Мне уже одиннадцать! — Очень много, не спорю. — Том! Реддл фыркает, и отставляет светлую ладью к другим отвоеванным фигуркам. — Ты общаешься с Малфоем? — спрашивает он, объявив-таки ей мат через семь минут. Гарри согласно угукает, снимая обертку с мягкого ароматного кекса и вгрызаясь в него зубами. — Не то чтобы он мне нравился, — говорит она, проглотив кусочек и слизав крошки с губ, — но, во-первых, проще сделать вид, что мы друзья, чем объяснить, почему нет, а во-вторых, у его отца, насколько я поняла, серьезные связи в министерстве, так что наша «дружба» может принести плоды. Том окидывает её довольным взглядом, расставляя фигурки на изначальные позиции. — Разумно. Я рад, что ты умеешь подбирать себе друзей. Гарри польщенно улыбается и откусывает кусок кекса. На краю сознания вспыхивает резонный вопрос, откуда Том может знать о Драко, но она отметает его, так и не озвучив. Реддл еще в первую их встречу сказал, что знает о ней многое, и Гарри приняла это как данность. Это ведь естественно, что старший брат в курсе дел своей сестренки — разве нет? К тому же, судя по значку, он староста Слизерина, а значит обязан знать, что происходит с членами его факультета. И то, что Гарри не видела его нигде, за исключением Тайной комнаты, еще не значит, что он сидит в ней безвылазно. Не призрак же он, в конце концов? Гарри видела призраков, и Том был на них совсем не похож. — О чем задумалась? — спрашивает Риддл. — Да так, о всякой ерунде, — рассеянно улыбается Гарри, вытирая руки выуженной из кармана салфеткой. — Давай играть. В этот раз я точно поставлю тебе мат! Том ухмыляется. — Похвальный настрой. Даже жаль будет спускать тебя с небес на землю. — Посмотрим-посмотрим. Он, конечно же, ставит ей мат, как и в трех следующих партиях. Впрочем, следует отметить, что заканчиваются они уже не так быстро, как первые. За рассказами об успехах в зельеварении, мечтах об отравлении кузена по приезде на Тисовую и жалобами на зловредного Снейпа, время летит незаметно. Том слушает её внимательно и не выглядит раздраженным или скучающим, поэтому уходить Гарри совсем не хочется. Увлеченная игрой и разговорами, она и не замечает, как замерзла, несмотря на теплую одежду и примененное согревающее заклятие. Только когда язык совсем перестает слушаться, она грустно вздыхает и понимает, что пора прощаться. — И как ты не мерзнешь? — спрашивает она у Реддла, пока они идут к лестнице. Он приобнимает её за плечи, и Гарри даже сквозь куртку и свитер чувствует, какая у него теплая рука. — Закаленный, — отвечает Том, обезоруживающе улыбнувшись, и помогает ей забраться по лестнице. Гарри бредет по туннелю, и у нее слипаются глаза, но она чувствует себя нужной, и это делает ее счастливой. В таком ключе проходят зимние каникулы. Присланная неизвестным отцовская мантия-невидимка приходится очень кстати: пусть большая часть учеников и разъехалась по домам, риск наткнуться на преподавателя или Филча с вездесущей миссис Норрис все же присутствовал. А быть невидимой оказывается очень занимательно. Гарри крадется по коридорам к заброшенному женскому туалету с вечно рыдающим привидением страшненькой очкастой девочки, и чувствует себя шпионкой на суперсекретном задании. Вспоминается даже, как она мечтала быть невидимой в младшей школе, чтобы Дадли и его дружки не могли отбирать её портфель, ломать очки и засовывать головой в унитаз. Гарри быстро бегала, но, когда тебя загоняют в угол, от этого мало пользы. А теперь у неё есть мантия-невидимка, волшебная палочка и взрослый друг заместо заботливого старшего брата, и Гарри чувствует себя неуязвимой. Про Тома она, конечно, никому не рассказывает. Не столько потому, что некому, сколько потому, что обещала Реддлу, что это будет только их секрет. Никто не должен узнать про их тайное убежище, иначе у них не будет возможности спрятаться от всего мира, если появится такая необходимость — так он ей объяснил. Гарри приняла это как данность. Слушаться Тома легко — он умеет быть убедительным. Каникулы пролетают за разговорами, игрой в шахматы и чудесами. Когда Том показывает Гарри, как подчинить огонь, она замирает с открытым ртом. Он накрывает её руку с палочкой своей рукой и произносит заклинание, контролируя выписываемое в воздухе витиеватое движение. Зеленый огонь спрыгивает с факелов и сползается к ним, на ходу меняя форму, и вот уже по подземелью летает сотканный из пламени дракон, распахнувший свои огромные перепончатые крылья, и Гарри почти задыхается от восхищения. «Когда-нибудь я покажу тебе василиска», — негромко говорит Реддл, когда дракон распадается, и Гарри переполняется восторгом, хотя не знает, что такое василиск. Она пробует соткать дракона из пламени самостоятельно, но без помощи Реддла огонь подчиняется неохотно, и получаются только большие змеи, но Том все равно хвалит её. С помощью её палочки он превращает камешки в статуи и учит Гарри взрывать их, кромсать невидимым мечом и переносить по воздуху, показывает приемы нападения и защиты и даже превращает вытекающую из каменных змеиных морд воду в кровь, а может, только меняет её цвет на красный, но выглядит это в любом случае впечатляюще. Гарри увлекается настолько, что даже не обращает внимания на то, что Реддл ни разу не достал свою палочку и все приемы показывает, направляя её руку своей. «Так легче объяснять», — решает она и больше не думает об этом. Том учит её удивительным вещам, и Гарри приятно знать, что благодаря ему она теперь умеет куда больше своих сверстников. После встреч с Томом она возвращается в спальню смертельно усталая и до костей продрогшая, но списывает свое состояние на трудные уроки магии и сырость и не переживает. Ей слишком интересно и радостно, чтобы тревожиться из-за легкого недомогания. Когда каникулы заканчиваются и начинается второй семестр, навещать Тома каждый день уже не получается. Слишком много домашних заданий, слишком много свидетелей — не остается ни времени, ни сил, ни, зачастую, возможности, чтобы сбежать в Тайную комнату, так что приходится делать вылазки только на выходных, когда нет уроков. Тома это, кажется, расстраивает. По крайней мере, встречает Гарри он куда более хмуро, чем на каникулах, и ей требуется время, чтобы расшевелить его. Но, когда он оттаивает, снова становится легко, интересно и весело. Так вот сумбурно и активно проходит март и начало апреля. Иногда Гарри становится слишком уж невтерпеж, и она выкраивает время на встречи с Томом в течение недели, хотя встать на следующее утро почти физически не может. В середине апреля к Гарри на занятии впервые подходит профессор Макгонагалл и интересуется, хорошо ли она себя чувствует. Гарри удивленно отвечает, что да. Идея рассказать декану чужого факультета про хроническую усталость, головную боль и то, что она теперь почти всегда мерзнет, кажется нелепой. Гарри не сомневается, что все это не более чем последствия сырости и трудных занятий. Профессор Магконагалл выглядит обеспокоенной, и ответ Гарри её явно не удовлетворяет, поэтому она периодически пытается отвести Поттер в больничное крыло, но Гарри всеми способами увиливает от встречи с мадам Помфри. Врачей она никогда не любила, а тут еще и причины обследоваться, казалось бы, никакой нет. Собственное бледное осунувшееся лицо в зеркале с синяками под глазами её нисколько не смущает. Да, она плохо спит в последнее время, но ведь скоро контрольные, Снейп прессует из-за кубка, который их факультет обязан выиграть, еще и кошмары не способствуют спокойному безмятежному сну, так что ничего в её нездоровом виде нет удивительного. Тем более, что когда она возвращается в Тайную комнату, все проблемы мигом вылетают из головы. В конце апреля Том показывает ей василиска. Точнее, он просит её закрыть глаза и ничего не бояться, а затем переходит на парселтанг, и Гарри с замиранием сердца вслушивается в грохот отворяющегося каменного прохода, а затем в громкое шипение и скользкий шелест огромного змеиного тела, приближающегося к ним. Гарри жмурится сильнее и старается унять дрожь в коленях, но ноги ватные, сердце колотится как бешеное, заглушая своим стуком все остальные звуки, и ей приходится схватиться за Тома, чтобы не осесть на пол. Реддл привычно берет её трясущуюся руку в свою и заставляет коснуться гладкого чешуйчатого бока василиска и погладить его, как собаку. Гарри только чудом не падает в обморок, зато Том остается совершенно доволен их встречей с чудовищем, и даже треплет её по щеке после того, как приказывает василиску вернуться обратно в логово. В мае становится совсем тяжело, и игнорировать недомогание уже не представляется возможным. В добавок к бессоннице, головным болям и хронической усталости пропадает аппетит, и Гарри сильно теряет в весе. Макгонагалл отводит-таки её в больничное крыло, но мадам Помфри не находит причину болезни и советует минимизировать нагрузки, отлежаться и попить укрепляющих настоек. У Гарри не хватает сил спорить, поэтому она соглашается остаться в больничном крыле, но ночью накидывает припрятанную мантию-невидимку на свое отощавшее бледное тело и идет в Тайную комнату, чтобы предупредить Тома о том, что какое-то время не сможет с ним видеться. Путь дается ей трудно, так что до круглой двери со змеями она добирается на последнем издыхании. Она никогда раньше не приходила в Тайную комнату ночью, но отчего-то знает, что Том там, и оказывается права. Палочка выскальзывает из рук, когда Гарри падает с лестницы на холодный каменный пол, как сломанная кукла, но поднять её или встать на ноги самой нет ни сил, ни желания. Том неторопливо подходит к ней и присаживается рядом на корточки, забирая палочку. Гарри с трудом приподнимается на локтях и садится, заглядывая ему в глаза. Том — все такой же, как в их первую встречу, только не бледный, по-человечески теплый и совершенно осязаемый — улыбается ей покровительственно. — Умница, Гарри, — говорит он и палочкой касается её шрама на лбу, прослеживая линию молнии. — Ты все сделала правильно. Не сомневайся, твоя жертва не была напрасной. Гарри хочет спросить, какая жертва, но язык не слушается, и ослабшее тело отказывается удерживать сидячее положение. Она снова падает на пол и больше не поднимается. Холод просачивается в её кости, и последние крупицы жизни медленно покидают её вместе с теплом. Том произносит на парселтанге уже знакомые слова призыва, встает и уходит из Тайной комнаты вместе с палочкой Гарри. Она хочет закричать, но может только неподвижно и беззвучно лежать на полу, пока в скале с грохотом образовывается проход и василиск с громким шипением выползает наружу, стремительно приближаясь и капая на пол ядовитой слюной. Гарри не успевает испугаться. Последнее, что мелькает в её голове перед тем, как змей набрасывается на её умирающее тело — мысль о том, что Хогвартс должен был стать для нее домом, а станет гробом. Не следовало ей выходить из чулана.