— у родины твои глаза

***

       Беспросветная темень заполонила всё пространство небольшой спальной комнаты: фонарные столбы отключены, как и вся электроэнергия в районе, а слабый лунный свет и вовсе не пробивается сквозь густые комья ночных облаков. Из приоткрытого окна немного веет ночной прохладой, свежестью и чуть-чуть — пылью от асфальта, но уличные ароматы быстро перебиваются бензиновой вонью недавно затушенной зажигалки и расползающимся едким сигаретным дымом. Проворный сквозняк, едва ли посвистывая, усиливает запах жжёного табака в разы, и любой, кто зашёл бы в комнату, потребовал бы немедленно затушить кретек и проветрить помещение. Здесь душно и на удивление тихо — не так, как обычно бывает, если окна выходят на проезжую часть, но в последнее время абсолютно всё в этом городе — да и в жизни — было не как обычно.       Солд-ауты на концертах — не как обычно, дичайшее количество упоминаний в инстаграме и сообщений в директе, которое, кажется, с каждым днем всё растёт и растёт — не как обычно, разрывающийся от звонков с вопросами о туре телефон менеджера — не как обычно. Объем работы, который и прежде был немалым, но сейчас увеличился до вселенских масштабов — совсем не как обычно.       Нико сидит на краю не заправленной кровати и делает третью затяжку — сигаретный дым оседает в глотке и, кажется, едва-едва затрагивает лёгкие, поэтому Моиланен упорно старается дышать глубже. Так, чтобы голова кружилась и хотелось кашлять.       Глаза болят от недосыпа, и сознание плывёт, но Нико не может заснуть уже добрые минут сорок — боль в надорванной после концерта пояснице резко простреливает каждый раз, стоит парню неудачно повернуться. Он устал просыпаться посреди ночи, устал от того, что спать дольше четырех часов, даже в те редкие моменты, когда время позволяет, всё равно не получится. Он курит, зная, что вновь ляжет лишь с рассветом.       И не докуривает — сильно вжимает фильтр с оставшимся табаком в стоявшую на подоконнике пепельницу, и тлеющая бумага затухает, дымясь. В духоте запах отвратительно-мерзко усиливается.       — Блять, — выдыхает Нико и открывает окно нараспашку.       Оттуда по-прежнему ни звука, лишь вдалеке глухо отдаются крики чаек — надо напрячься и прислушаться, чтобы их разобрать. Но Моиланен напрягается в поисках подтверждения: он ещё не оглох — слышит, кажется, даже редкие взмахи птичьих крыльев — и убеждается, что он пока не один здесь. А затем облегчённо выдыхает. Снова.       Включенный экран айфона мягко рассеивает темноту, и Нико замечает, что чуть промахнулся: немного серого пепла ссыпалось за пределы пепельницы. Часы на дисплее отображают 2.24. Ночь в самом разгаре.       Моиланен смахивает экран блокировки и сразу же открывает директ, зелёный кружок онлайна горит лишь рядом с фотографией профиля Йоэля — об этом же свидетельствует серая надпись «сейчас в сети». Нико потряхивает смартфон в руках и откладывает его в сторону, рядом с пепельницей. Нет настроения разговаривать.       Он усмехается, вспоминая их восемь лет назад: Нико прилично опоздал на первую репетицию бесформенной группы, у которой не было даже названия, и с порога услышал звонкие, местами все ещё ломающиеся голоса. Высокий парниша с какой-то придурковатой прической — такая обязательно должна быть в определенный период жизни каждого человека, особенно, если речь о музыканте — рьяно отчитывал Йоонаса, с которым Моиланен уже успел познакомиться. Порко, в свою очередь, не тушевался:       — Йоэль, блять, в самом деле, ну придёт он и на том спасибо — мы его позвали просто посмотреть! Это, знаешь, как секс без обязательств, каждый что хочет, то и делает.       — Вы позвали его на репетицию, а не трахаться, — не замолкал парень, даже не замечая, что Нико уже стоял в дверном проходе, — так пусть приходит вместе со всеми! С какого хуя вообще такие привилегии? У нас время не резиновое!       Моиланен не признается об этом ни в одном интервью — это уже после он придумает парням логотип и название, проедет с этими людьми немалое количество километров в душных туровых автобусах, будет кричать от радости за их общее дело что-то совсем неразборчивое, разделит лучшие моменты жизни, в конце-концов. Но в тот момент, пускай совсем ненадолго — минут на пять, Нико был уверен стопроцентно: этот Йоэль — тот ещё козёл.

***

      Нико не хочет больше курить, и всё же поджигает вторую. Затягивается и чувствует, как глухо отдаёт боль в затылке, словно невидимая рука крепко сжала его мозг — и тут же разжала, но Моиланен упорно чувствует остаточные прикосновения фантомных пальцев. С каждым новым вдохом головокружение усиливается, тошнота комом подступает к горлу, а места для мыслей не остаётся: в такой обстановке невозможно думать о чем-то безусловно хорошем, и Нико предпочитает тогда не думать вовсе.       Непотушенный окурок летит прямиком в пепельницу, а парень откидывается назад — закрывает глаза и глубоко дышит, физически ощущая, как качается из стороны в сторону матрас кровати под его собственным телом. Порыв свежего ночного ветра уносит Моиланена куда-то далеко, под светло-серое затянутое небо с графитовыми вкраплениями. Там не душно — там, на высоте отвесных скал, свежо, прохладно и подмораживает, там высокие стройные сосны пускают корни прямо над обрывом, и Нико боится, что они вот-вот свалятся. Там, где-то далеко-далеко внизу, звонко плещется, ударяясь о каменные стены, зелёно-серая вода, на умопомрачительной скорости вымывая всё живое: кроме заливного плеска, эхом разносящегося между возвышенностями, и дикого северного ветра не слышно ничего.       Нико любит природу во всём её диком многообразии, и любит северные горные склоны, но серые отвесные скалы, украшающие фьорд, точно пики, пугают его.       Он мгновенно понимает, что никогда прежде здесь не был, но это неудивительно — похоже, не было здесь никого вовсе. Среди спутанных корней тиса, дуба и ели оказалось невозможно разглядеть хоть что-то похожее на тропинку, и Нико с его головной болью оставалось лишь аккуратно перешагивать с корня на камень и наоборот, хватаясь за накреневшиеся стволы диких деревьев. Он не задаёт себе вопросов о реальности происходящего, смысле пробираться сквозь тернии и конечной цели действа, и интуитивно делает ещё несколько шагов, прежде чем замирает, пронзаемый одним-единственным осознанием: здесь, кроме него, должен быть кто-то ещё.       Присутствие Йоэля он чувствовал всегда, с тех самых пор, как наблюдал эту несчастную ссору в тогда ещё школьной студии: Хокка чуть ли не насильно тянул его на каждую внеплановую репетицию, осыпал градом идей посреди ночи, когда впадал в очередной творческий порыв, донимал звонками, если Нико пытался отдалиться и уйти в себя, и в итоге добился своего. Со временем, когда эксцентризм Йоэля стал поспокойнее — взрослее, но от этого всё ещё был не менее ярким, Моиланен принял положение дел целиком и полностью: надо признать, что Хокка действительно был повсюду. Порой ему казалось, что Йоэль наблюдает за ним, даже когда сам Нико лежал в одиночестве на собственной кровати и размышлял о вопросах бытия перед сном — ничто не скроется от проницательных голубых глаз.       Нико хотел верить, что в такие моменты они чувствуют одно и то же, даже если думают совсем о разном.       Он с трудом выходит к самому краю — там, на высоте противоположного отвеса, пенящейся и фыркающей струей разлетается в залив множество водных капель, образуя подобие мелкого водопада. Нико садится на склон одного из запутавшихся в корнях булыжников, ногами упираясь в те, что поменьше, и долго вглядывается вдаль. Взгляд не может ухватиться ни за один из оттенков — казалось, в этом мире голубого цвета не существовало в помине, но Моиланену упорно в это не верится, и он смотрит, выискивает вновь и вновь. Не может быть — ведь присутствием Хокка он упивается даже здесь, по самые гланды.       Нико помнит все его приступы, как творческие и кризисные, так и экзистенциальные фобии, и каждый из них вводит Нико в состояние абсолютной беспомощности. Йоэль может ошеломлять Моиланена самыми безумными идеями или же сводить с ума затяжным молчанием, и тот вывозит — разглядывает за дебрями громких слов и тихих жестов того самого мечтателя, и обращается напрямую к нему, каждый раз проникая Йоэлю в самую суть, куда-то в потаённые уголки души, о существовании которых можно догадаться лишь по отблескам огонька в измождённых циановых глазах — порой теплого жёлтого, порой — искусственно-белого.       А после Нико остаётся совсем без сил.       — Я ничего не стою, — бредит Хокка, плотнее прижимая ноги к телу и складывая голову на колени. — Я, блять, даже себе не могу доказать обратное.       Нико чувствует скрежет когтей душераздирающей тоски прямо в области сердца, но всё же натягивает на себя добродушно-беззаботную улыбку. Присаживается на корточки рядом, напротив, и треплет отросшие светлые волосы:       — Ты не продаешься. И поэтому ты бесценен.       Хуже всего оказывается в те моменты, когда Йоэль начинает воспринимать всё вокруг за декорацию: обманывая сам себя, списывает заслуженный успех на счастливый случай, и неоправданно-искренне верит, что через день-другой о нём, как и о группе, все забудут. Нико больно от этих мыслей, больно от того, что демоны Йоэля вылезают за рамки его чувственного «Я» и расползаются на всю группу в целом. Больно, однако ни капли не удивительно, словно с самого начала, с самого первого взгляда на Хокка Моиланен знал: так оно и будет. Поэтому он не даёт впасть в отчаяние, в первую очередь, себе — набирает полные лёгкие кислорода и с головой ныряет в тёмный омут сомнений Йоэля, и не может их развеять, зато приподнимает чужую голову над уровнем воды и позволяет вдохнуть. Йоэль, на самом-то деле, сильный, хоть и неустойчивый, и последующие шаги делает сам: выбирается к свету софитов и шумной толпе, вытягивая нырнувшего за ним Нико прямо за длинные волосы. Тому ещё долго приходится откашливаться.

      В голове всегда держится лишь одно осознание — в какой-то момент погружение повторится.

      Разворачивающийся пейзаж вселяет всё большее ощущение тревоги, и Нико вновь чувствует подступающую к горлу тошноту. Неизменный фьорд, просторный и свободный, принимает Моиланена с долгожданными объятиями, но Нико, пускай и любит первородные образы, не находит здесь ничего своего — совсем ничего, что отражалось бы хоть какими-либо эмоциями в области солнечного сплетения, разрывалось фейерверком или трепетало лёгким ветерком. Даже никакого напряжённого покалывания на самых кончиках пальцев: лишь забытая временем дикая красота. Раньше, будучи совсем юным, Моиланен душу бы отдал за несколько мгновений спокойствия, но сейчас о нём и думать не хотелось, если спокойствие означает отказаться от такого эмоционально-переменчивого, зато постоянно родного взора голубых глаз.       Он сильно зажмуривается и делает глубокий вдох ртом: шум залива во фьорде сменяется на плеск крови в черепной коробке, сильно отдающий в уши. Резко вскакивает с кровати, в смятении оглядываясь по сторонам, не понимая, что случилось, и находит себя в собственной спальне: на покрытом пылью подоконнике по-прежнему стоит пепельница с двумя окурками, рядом всё так же лежит экраном вверх оставленный айфон, а кровать как была не заправлена после пробуждения, так и осталась. Нико понимает, что ненадолго заснул: рассветные сумерки очертили силуэты вокруг, и комната больше не казалась тёмным пятном. Нико ожидал увидеть встающее солнце, но солнца не было — лишь постепенная синева утреннего неба.       Дисплей отобразил 3.59. Моиланен провел большим и указательным пальцем от бровей к переносице, и сильно поморщился: тошнота, по всей видимости, напоминала о необходимости есть хотя бы раза два в день, и Нико тащится на кухню в надежде проснуться окончательно.       Здесь, у широкого окна, уже достаточно светло, чтобы справиться с приготовлением кофе: парень достаёт богом забытую турку откуда-то из недр склада посуды, громко звеня кастрюлями, сотейниками и сковородками, и поджигает газовую плиту откидной бензиновой зажигалкой. Да, он знает, насколько это небезопасно, потому быстро отдёргивает руку, стоит его слуху уловить звук загоревшегося газа — вжух.       Кофе, видимо, получится крепкий: Нико насыпал чуть больше, чем обычно.       Моиланен упорно смотрит в окно, и замечает, как в одном из окон дома напротив загорается свет. Включается телевизор, и какой-то молодой парень — лет двадцать пять, не больше — приступает к типичным утренним сборам: ходит из стороны в сторону, на несколько секунд замирает, глядя себе под ноги, а потом ускоряет шаг и скрывается из поля зрения. Нико задумчиво щелкает выключателем — электрическая лампочка неприятно жужжит, и всё же включается. Буквально на секунду, ведь Моиланен не позволяет ей гореть дольше.       Он надеется, что этому незнакомцу спалось намного лучше, чем ему самому.        Кофе, к слову, выходит отвратительный — сильно кислит и расползается горчащей гущей по языку. Нико очень хочет забить вкус сигарет, поэтому делает ещё один глоток, но тут же бросает эту идею и выливает свежесваренный кофе в раковину: сначала из чашки, а затем из турки. Он проверяет директ и замечает, что Йоэль уже не в сети.       — Конечно, — шепотом выдыхает Моиланен. — Один из нас же должен спать.       Перед тем, как вновь беспамятно отрубиться, Нико думает лишь об одном: он бы отдал все свои силы, коих и так остаётся немного, только бы это держало Йоэля наплаву чуть подольше.

***

      Нико Моиланен ещё не знает о том, что в семь утра его разбудит раздирающий звонок телефона, но всему своё время — ведь сейчас ему вновь снится необъятный, серый с синеватым отливом, фьорд.