До лучших времён

Тягучий страх, - дикий, первородный, от которого становилось больно и трудно дышать, - сдавливал лёгкие. Воздуха не хватало, и каждый шаг в раскалённом от взрывов мареве казался изощрённой пыткой. Болели ссадины, оставленные сёстрами - чёрными вдовами, тогда ещё не побывавшими под контролем антидота. Что-то звенело в ухе, и протяжно, глухо гудела голова. Сломанный нос с раздробленным хрящом, разбитая ударами о стол и столбы кабинета голова - всё, что было у девушки, которая сломя голову неслась по вибрирующему под ногами коридору, с потолка которого сыпался на неё разный технический мусор. Только это. Ну, и немного надежды. Быть рядом с Таскмастером - стабильность. Это ощущается так хорошо и правильно, что подкашиваются колени. Пока он где-то в поле зрения, - даже, можно сказать, в поле ощущения, - всё идёт своим чередом. Да, они враги до гроба, никогда не смогущие простить причинённую боль. Но чувствовать этого врага рядом с собой - как символ стабильности. Широкоплечая фигура обрастает чем-то неизмеримо постоянным и оттого даже приятным для неё, вечной странницы жизни. Её бросает из стороны в сторону. Больно. Тяжело, мучительно тяжело, когда по голове бьют куски полисплава, вывалившаяся начинка корабля - провода, куски пластика и чешуйки застывшей краски. Ноги подгибаются, и она падает на колени, скатившись к стене, выкрашенной какой-то отвратительно-охристой краской. Наташа даже не помнит толком, куда бежать и как долго. Где именно она оставила киборга, обречённого без неё на верную смерть: перепадов температуры от ядерного взрыва не выдержит даже костюм Антонии. Её, - душу больно рвёт на части от страха не успеть, - её Антонии, её Таскмастера. Корабль сотрясает очередной мощный толчок, - девушку сначала швыряет вверх, а потом, с новой силой - о холодный, уже замусоренный пол. Уже апофеозом становится проломившийся потолок, с которого сыплются обломки балок и серебристых металлических пластин. Романофф падает далеко вперёд, приложившись рёбрами об пол и, неожиданно повернув голову, сталкивается взглядом с НИМ. Киборг стоит, не шевелясь и наблюдает, - да, даже через зеркальную маску можно сказать, что Дрейкова наблюдает за ней, - как будто не верит собственным глазам. Наташа даже не знает, правда это, или нет. Может ли она, - он? Оно? Теоретически это девушка, но физически - давно уже нечто среднее между человеком и роботом, - чувствовать? Напряжённые ноги болят, она сама - один сплошной сгусток этой боли. И всё-таки где-то в глубине души хочется, чтобы Антония всё-таки что-то чувствовала. Чтобы то, как она склоняет голову, когда Наташа поднимается на ноги, действительно было интересом. Тем самым, больным и очень неправильным интересом, который испытывает к ней Романофф. Чтобы то желание, которое скручивает её желудок в каком-то истерическом спазме, - желание помочь, защитить и ощутить снова рядом, снова как обычно, - тоже было взаимным. И одновременно с этим хочется почти плакать. Даже не плакать - выть. Перед ней, закованная в крепкую стальную броню, стоит такая же девушка. Да, девушка, которая сильнее её в несколько раз и победу над которой она одерживает лишь благодаря свойственной ей ловкости. И всё же... - Малышка в смешных гольфиках, которая плюхает свой портфель на стол прежде чем комнату поглотит взрыв и ревущее пламя. Отчуждённые, по-рыбьи холодные глаза, не выражающие ничего. Израненное, но почему-то кажущееся от этого только привлекательнее лицо. У Наташи никогда не было кинка на шрамы, нет. Но и киборга, которого хотелось бы до дрожи - даже не в сексуальном плане, а просто рядом с собой, - тоже не было. Не было у неё своей Антонии. А теперь появилась. - Воспоминания мелькают в голове хороводом, притупляя даже жгучую боль. Может быть, она сошла с ума. Это - самый верный вариант, который подкидывает воспалённое воображение по мере того, как девушка бросается к стеклу. Раз! Таскмастер замахивается скорее рефлекторно, потому что уже пробовал - стекло ему не пробить, не для того оно предназначено, - и тут же опускает руку. "Наташа, что ты творишь?" - придушенно пищит подсознание, и агент Романофф усилием воли приказывает ему молчать. В душе слишком много боли, какой-то странной нежности и невысказанного "прости", которое пока ещё контролируемая Дрейковым Антония всё равно не услышит. Говорить не нужно, но она почему-то говорит. Слёзы текут по щекам, хлюпает кровью и позорными соплями сломанный нос. - Я тебя не брошу тут... - "Милая, хорошая, моя..." И правда - хорошая. Таскмастер выше её на голову. Больше всего похож на рослого мужчину, сродни Стиву, только ещё выше. Сильнее. И хочется к этой силе прикоснуться, прижаться, раствориться сполна. Заставить раствориться её. Несколько кликов дрожащими пальцами по приборной панели - и прочнейшее стекло уезжает в сторону, оставив лишь немного открытого пространства между ними. Наташа дрожит. Её лихорадит, бьёт по коже морозом от осознания: она действительно это сделала. Два. Кажется, второй "рубеж" можно ощутить кожей. И не то, чтобы это было совсем неправдой: Таскмастер шагает вперёд, напряжённым и отточенным движением то ли загоняет в угол, то ли упорно хочет от чего-то отвести, убрать, заставить уйти из этого места, в котором они оба как на пороховой бочке. Хочется кричать от того, как страшно и одновременно радостно его, - пока не Антонию, а знакомого и привычного Таскмастера, - видеть. Хочется броситься в объятия железных рук - окстись, Наташа, ты едешь крышей и не замечаешь сама, - и вместе с этим - сбежать подальше. Прочь, прочь от стыда, страха и дурманящего голову напряжения. Прочь от киборга, который сейчас вцепился ей в горло и проткнёт насквозь своим мечом. "Сопротивляйся Дрейкову, милая моя, Антония" - кажется, чёрная вдова впервые мысленно зовёт её не Таскмастером, а родным именем, и это не вызывает отчуждения. Всё, что связано с этим нечеловеческим существом, не может априори вызывать отчуждение. Только не у Романофф. У Романофф - красные, заплаканные глаза и окровавленные губы. Руки дрожат, и двигается она дёргано, так, как не двигается здоровый человек. Здоровый воин - тем более. Таскмастер подходит к ней не спеша и наклонив голову на бок. В мозгу проскакивают чуть ли не искры статики, - настолько сильно граничат приказы "отца-основателя" с реальными желаниями киборга. Искусственное сердце, - даже оно, предательское отродье, - подводит. Колотится где-то в горле, хотя по всем законам биомеханики не может. Антония буквально нависает над Романофф, подступает ближе и сканирует её реакцию, каждое слово, которое шепчут губы, каждый жест и взгляд. "Моя". Киборг даже замирает на долю секунды, пытаясь обработать информацию. Дрейков силён в своих протоколах, он перехватывает сознание и требует одного: уничтожить и не думать. Не думать, не думать, не думать. Сердце снова делает в груди какие-то абсолютно неправильные штуки, - живая Антония догадалась бы на раз-два, но Таскмастеру сложнее, - и сильно сжимается, стоит подумать о лежащем в ножнах мече, который больше напоминает средневековый палаш. Нет, только не позволять чипу взять верх. Не тронуть хрупкое, особенно хрупкое по сравнению с ней, раненое существо, которое держится на ногах на одном божественном благословении и шуточках папаши-Алексея. Ну, и на чувствах к ней, немного. Совсем-совсем немного. Антония на это очень надеется. Насколько может надеяться в принципе. Мысли - как одно большое вязкое болото. И в каком бы месте ты к нему не поступился, везде утонешь в трясине под названием "Наташа". Наташа везде, абсолютно везде, даже в том хрупком месте, где смешивается живой разум с синтетическим и стоит вживлённый чип Дрейкова. Наташа заполняет мысли на миссиях - в качестве цели. Наташа крутится в голове после неё, пока Таскмастер, - нет, не он, а уже Антония, - отрабатывает удары, внешне находясь в уже знакомом Создателю трансе, который не вызывает вопросов. Наташу Антония помнит. Она знает всё, помнит всё и... Не злится. В ней нет ни боли, ни жажды мести, ни какого-либо желания мстить. Зато есть просто желание. Желание чего? Она не знает. Ей о таком не говорили - ну не Дрейков же собственноручно станет, а в интернет её пускают лишь под полным контролем извне, - но от этого ещё сильнее любопытство её живой части. С агентом Романофф не хочется воевать. Она привычна, она прекрасна и так беззащитна, несмотря на все свои боевые приёмы. Она беззащитна морально. Она устала и нуждается в отдыхе от своей бесконечной беготни, в которой за ней тенью отца Гамлета следует Антония. А Антонии хочется, чтобы бегали не от неё, а вместе с ней. Хочется это маленькое физически защитить, пока может. Сказать "спасибо" за то, что не оставила. Прикоснуться в огненным, очень красивым волосам. Цвета она фактически перестала различать, когда почти ослепла от взрыва в далёком детстве, - но рыжие пряди видит отчётливо. Взрослая, сильная и очень красивая Наташа сказочно прекрасна. Таскмастер подходит к ней, как человек подходит к пугливому зверю. Он не знает, как себя вести, а как совладать с протоколами, требующими всадить в истекающее кровью тело клинок по рукоять - и подавно. Хочется лишь одного: дотронуться, подхватить человека и исчезнуть вместе с ней, активировав припрятанный в спинном отсеке парашют. Но нельзя: цифровые схемы в голове вспыхивают красными искрами, в мозгу всё тянет и плывёт. Машине, заточенной под убийства, нельзя приближаться к потенциальной жертве: протоколы "хозяина" окончательно ломают нейронные связи под себя. Наташе страшно. Хочется закричать во всё горло, перекрывая шум: "иди сюда, ко мне, вместе выберемся". "Вместе справимся". Милое, славное, родное существо. Пол под ногами сотрясается вибрацией. Кажется, сейчас грянет ещё один взрыв, - у них обоих почти нет в этом сомнений. Таскмастер чувствует его, разумеется, значительно раньше. Успевает сделать один отчаянный рывок к девушке, сгибая ладонь так, чтобы непроизвольно выпущенные когти не поцарапали нежные человеческие ткани, такие тонкие в отличие от брони и проводов. А в следующую секунду пол буквально взрывается изнутри - то горячий воздух разрывает перегородки, пробивая себе путь наверх, заставляя пол, выстланный толстым листовым железом, лопнуть, как нарыв. Наташа падает куда-то в пропасть. Только остатки ещё не до конца выбитого из организма сознания раздаёт телу свои приказы. Вытащить крюки, активировать, увернувшись от падающего следом то ли стола, то ли шкафа, кто их там разберёт. Повиснуть на рушащейся платформе, с которой, - опять командуют остатки здравого смысла, - нужно незамедлительно прыгать. Где-то на притихшей вместе с тараканами подкорке скользит почти привычное: "где Таскмастер?". Вернее, даже не так. Жива ли. Всё ли хорошо с закутанным в сталь монстром, к которому тем не менее очень хочется прикоснуться. Его не видно. Пламя вырывается из коридоров, когда станция разламывается на куски. Это страшно до дрожи и одновременно очень красиво. Как большой праздничный пирог, который заботливая мамина рука накладывала в тарелки в далёком детстве. И тут точно так же - воздушный корабль ломается, взрываются тонкие перегородки и разлетается стекло. Убийственная, жуткая, проникновенная красота - торжество разрушения над созиданием. И Наташа падает вниз. Перекатиться, вскочить на ноги и бежать-бежать-бежать. К истребителям, к Елене, которая вот-вот сотворит нечто страшное даже для неё. Романофф бежит, срывая лёгкие до горячего хрипа из груди, до слёз на глазах. -... Елена! Не смей! - Было весело... - Наташа может поклясться, что слова сестрёнки звучат какой-то прощальной усмешкой. В глазах рябит от того, как маленькую фигурку мощный взрыв двигателя буквально вышвыривает в свободное падение, как тряпичную куклу. Мозги отключаются. В голове лишь снова - бежать, спасти, спасти обязательно. Она не может потерять ту, что всегда была ей семьёй. Ремни парашютного рюкзака шершавые и широкие - удержать одной рукой трудно, но Романофф это удаётся. Хотя бы потому, что другой она обхватывает сестру за талию, а затем лихорадочно ловит её руки, просовывая в рукава спасательного жилета. Четыре. В голове щёлкает "успела", и Наташа безвольно повисает на руках, уцепившись пальцами за края чужих ремней. Она не видит, как с края ещё не до конца подорванной платформы за ней наблюдает высокая фигура, будто бы отлитая из стали, - что, вообще-то, так и есть. Таскмастеру в его шлеме с лучшими детекторами не страшен дым и огонь - киборг даже сквозь него видит две человеческие фигуры, а главное - НУЖНУЮ. Смотрит, оценивает расстояние до земли и ощущает, как сжимается механическое сердце. Двум девушкам одного парашюта не хватит на двоих. Он стандартный, тонкий, рассчитанный на вес одного человека. Что-то происходит в тот момент, когда волна жара окончательно пожирает потерявший управление беспилотник Дрейкова. Что-то звенит в голове, сжимает судорогой. Что-то сильное, болезненное, ничуть не похожее на свободу от создателя, который давно уже перестал быть любимым отцом и стал командиром. Таскмастер пока не свободен. Но свободы у него уже становится чуть больше. Дрейков мёртв, он не контролирует его напрямую, и можно подчиниться лишь той части протоколов, которые твердят поймать и убить. Можно - в воздухе. Киборг делает шаг вниз и, набирая скорость, падает в пустоту. Убивать он не станет. Но вот приблизиться, не боясь, что собственные руки будут действовать против его воли - может. Противиться старому, почти фоновому протоколу значительно проще, чем отданному напрямую. И Антония принимает самое верное в своей жизни решение. Прижав руки к телу, стремительно падает навстречу девушкам. Её механическое "я" диктует, как наклониться, чтобы, рассекая воздух, приблизиться в нужном направлении. Её парашюта, рассчитанного на вес тяжёлого костюма со щитом, хватит и на лёгкого человека. И где-то человеческой души Таскмастера теплится надежда на то, что Наташа справится. Победит её, - ведь иного пути нет, - и вышвырнет из головы чужой голос, требующий её, Романофф, крови. Голос, принадлежащий человеку, который уже мёртв. Наташа напряжённо смотрит за спину сестры. В голове что-то щёлкает, расцветает абсолютно неправильной радостью. Антония жива. Радоваться тому, что заклятый враг выжил - разве этому тебя учили, Наташа? Но Наташе глубоко фиолетово на то, чему её учили когда-то давно. Есть только "здесь" и "сейчас", есть киборг, который хочет... Чего? - у Таскмастера в руках мелькает клинок, демонстрирующий его намерения, и Романофф сдавленно выдыхает. Она не хочет с ним - ней? - сражаться. Но приходится. Приходится оттолкнуть от себя Белову, давая мысленный посыл "ты только живи, сестрёнка" и прыгнуть навстречу полуроботу в блестящих доспехах. В полёте всё ощущается очень странно и ново. И очень страшно. Главное - не смотреть в низ, и Таскмастер, приземлившийся на тот же падающий обломок станции, это, кажется, понимает. У них есть что-то общее, что-то, понятное лишь им самим. Слова тела, и теперь, когда они показали свои намерения, сражаться нет смысла. Они нужны друг другу, насколько может только быть нужным верный ВРАГ, который всегда рядом. Тот самый враг, который, вместо того, чтобы налету пронзить мечом, отклоняет руку. Таскмастер в её жизни особенный. Ни на кого прежде не похожий. С нечеловеческой силой обхватывает её за поясницу, увлекая за собой, закрывая широкими плечами от осколков стекла. Когда они падают на стеклянную преграду в виде куска воздушного корабля, его рука всё ещё в опасной близости от наташиной спины, но уже твёрдо понятно: он не ударит. Машет мечом смазанно, несильно, позволяя девушке, которая обхватывает ногами широкие бёдра, легко уклоняться от ударов. И кружится с ней в воздухе, не давая упасть и прижимая к себе свободной рукой, без оружия - очень аккуратно для машины смерти, очень по-человечески осторожно и даже бережно. И закрывает собой от проносящихся мимо обломков и струй пламени. Открывается парашют - огромный, почти вдвое больше "стандартного", позволяющий не разбиться о землю киборгу и почти нежно обнимающей его девушке. Антонии тяжело. Перед глазами плывут фантомные круги. Красные, в цвет самой крови, они отдаются жгучей болью в голове. Защищать Наташу - потрясающе. Защищать не потому, что считает её слабее, - хотя потеря крови тоже делает своё чёрное дело, - а потому что МОЖЕТ. Это чувствуется правильно и одновременно ново. Она так долго гонялась за этой девушкой, что заучила все её жесты наизусть, - с компьютерной памятью суперсолдата это несложно. Но чувствовать рядом живое тело, - хотя созданные из синтетических тканей и закованные в бронированные перчатки пальцы и не такие чувствительные, как живые руки, - бьёт по мозгам и протоколам, как удар колокола. Сопротивляться становится всё сложнее, рука дрожит в попытке противиться мозгу и рассечь беззащитную спину чёрной вдовы. Весь организм, подчинённый программе Дрейкова, буквально ломает свою хозяйку изнутри, требуя выполнить приказ. И ведь для этого нужно так немного... Сжать сильнее бёдра, выпустить смертоносные когти, порвать ими или удобным мечом человеческую плоть... Нельзя. Чуть коснувшись земли, Таскмастер отшвыривает от себя девушку, надеясь, что этого выигранного времени ей хватит, чтобы быть готовой сражаться с ним. Парашют утаскивает ставшую вдруг легче ношу в сторону. Это даже хорошо, - потому что сердце отстукивает просящее "Помоги... Пожалуйста, помоги мне освободиться от него". Ремни с треском разлетаются под ударом палаша, и киборг свободен, наконец, от тяжёлых оков. Всё тело сводит судорогой, и от этого больно и страшно. Весь механический организм требует боя. Выполнить поставленную цель, когда она так близка, а враг ослабел. А Наташа... Её Наташа поднимается мучительно медленно. И, - о, ужас, - даже не думает сражаться. От этого и хорошо и больно в груди: хорошо от доверчивых ласковых глаз, от неторопливых шагов, которыми она подкрадывается, протягивая к ней руки. И больно от понимания: сейчас она вынуждена будет предать это доверие, заставить уже безоговорочно верящую ей чёрную вдову сражаться. Они замирают в нескольких сантиметрах друг от друга, и в чистых наташиных глазах можно прочитать, как она хочет прикоснуться. Сжать пальцами боковые стороны шлема, обнять это сильное, но не властное над самим собой творение рук человеческих. Но иллюзия рассыпается так же быстро, как движутся руки киборга. Ладони сжимаются на шее, давят беспощадно, - и Антония чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы, хотя плакать она, подобно терминатору, не умеет вовсе. В голове стучит лишь жалобное: "Ну же, сделай что-нибудь, пожалуйста! Сопротивляйся мне!" И Романофф слышит. Возможно, это лишь инстинкт самосохранения, хотя Дрейкова и предпочитает считать это ментальной связью. Но Наташа с силой бьёт Таскмастера в грудь, толкает на твёрдую землю, и этот удар ощущается лучше любого нежного прикосновения. Она может помочь. Схемы зашкаливают, а когда лица вдруг касается свежий воздух, - чёрная вдова сорвала-таки шлем! - кожу обжигает холодом, а затем... В воздух устремляется красный дым, и мир вокруг стремительно съёживается до размеров чужой фигуры, которая закрывает весь обзор. - Тише, тише... - до дрожи приятный голос проникает в сознание. Тихий, с чувственной хрипотцой, он забирается в самое сердце и остаётся там. Чёрная вдова подбирается ближе, падает на колени. Прижимается своим лбом ко лбу Антонии, и можно, кажется, услышать, как гулко колотятся их сердца. Таскмастер замирает, боясь шевельнуться и спугнуть это ощущение. Боли, которая пронзала голову от неподчинения протоколам, больше нет. Чужие руки беспорядочно гладят плечи, невесомо ласкают - и абсолютно плевать, что они не достают до кожи и задевают лишь металл. Зато лбом Наташа прижимается к её лбу, кожа к коже, и от этого неожиданно горячо и приятно. У всех, кто касался её до этого - врачей, Дрейкова, чёрных вдов - кожа была холодной, почти мертвенной. Романофф ощущается иначе. Она - как что-то непреложное и вечное, что-то, что служит проводником между миром людей и тем вакуумом, в котором до этого жила Антония. Хочется сказать так много, и не меньше того, - прикоснуться. Но что-то опять толкает под дых, врезается в сознание. Не сейчас. Сейчас Романофф должна будет в первую очередь найти свою семью - кто она, Дрейкова, такая, чтобы ей мешать? Но с губ против воли сорвалось глупое и хриплое: - Он мёртв? Наташа закивала. Всколыхнулись на ветру рыжие пряди, выступила новая капелька крови на носогубном треугольнике. Очень захотелось продлить прикосновение, попросить её остаться, но киборг сделал над собой усилие и разжал руку, выпуская тонкое бледное запястье из своих ладоней. В тёмных глазах блеснуло что-то сильное, нежное, что-то, которое "ты, главное, меня найди". А затем мир закружился, как облака на небе, куда был направлен уже почти невидящий взгляд Таскмастера, и сознание погрузилось в черноту. ***** Ветер срывал с деревьев листву и уносил за горизонт. Приближалась осень - дождливая, холодная и мрачная. В воздухе уже тянуло горьковатым дурманом сухих листьев, а небо в вечерних сумерках приобрело фиолетово-серый цвет. Пятна многоэтажек скупо сверкали редкими огоньками. Они выделялись на фоне окутывающей город темноты. И лишь с северо-востока можно было заметить заливающее горизонт марево. То догорали рухнувшие уже в стороне от Петербурга останки станции, о взрыве которой уже на следующий день будут трещать все федеральные каналы, в том числе и иностранных СМИ. Шутка ли - найти полностью обезвреженное логово одного из самых опасных преступников нашего времени. Уму непостижимо. А на последнем пятиэтажного питерского домика, в неприметной скромной квартире расположилась семья, состоявшая сплошь из зачинщиков всего этого беспорядка. Как там говорится? Друзей держи близко, а врагов - ещё ближе. Наверное, именно так рассуждала Мелина, когда позвала всю замысловатую семейку - успевшего заскочить в круглосуточный супермаркет за пивком и распугавшего там редких посетителей Алексея, задремавшую от нервов и усталости прямо в бог весть откуда взятой машине Лену и непривычно молчаливую Наташу, - в свою квартиру. "Ну а вы думали, у меня дача есть, а квартиры нет? Не дождётесь". Сейчас Наташа, восседавшая в гордом одиночестве на табуретке на кухне, могла лишь слабо улыбнуться таким словам приёмной матери. Она и правда ни разу здесь не была. Что уж греха таить - Романофф не имела ни малейшего представления о том, как и чем жила всё это время "мама Мелина". А узнать хотелось. Хотелось стать частью обычной жизни, и жизни семейной, такой, которой ей никогда не хватало. Хотелось ощущения нужности, любви, ворчливо-родительской заботы и нежности. И невольно вспоминался тот, - или та? - с кем хотелось бы стать семьёй. Эгоистично, почти нереально, но очень желанно. Очень нужно. Хоть разок увидеться с того момента, как её, обессиленную, забрали под руки сёстры-вдовы и увели подальше от Наташи и её семьи. И Наташа ждала. Неизвестно, правда, чего она ждала, сидя в огромном свитере Шостакова и связанных мамой немного маленьких носках, поджав под себя ноги. Что ожидала увидеть, уставившись в мрачное окно, которое выходило в противоположную сторону от разгорающегося пожара? Кого тщетно искала глазами в ночи, порой прислушиваясь к дыханию спящих родных, которые оставили тщетные попытки разговорить её и разбрелись по своим комнатам? Неужели надеялась на что-то? Да, скорее всего. И надежды её оправдались. Не сразу, нет. Далеко не сразу. Лишь в двенадцатом часу ночи далеко, за несколько кварталов от тихой квартирки, что числилась заброшенной почти полгода, раздался ощутимый грохот. Романофф вздрогнула, подаваясь вперёд, но тут же осадила себя. Обычные шумы живописного, но порой разваливающегося района. В кружке с остывшим кофе плавала долька лимона. Наташа покосилась на неё, брезгливо поморщилась, - спасибо, папа, со своим "чай нужно пить с лимоном, даже если это кофе". Крохотный балкончик, на котором не уместились бы и два табурета из кухни, показался вдруг ещё меньше. Его отделяла от кухоньки лишь тонкая, выбеленная в какой-то дешёвой краске дверь. Ну разумеется, - тут оставалось только улыбнуться, - Мелину всегда наука интересовала больше состояния собственного дома. Это была почти константа. Вновь что-то грохнуло, уже ближе и сильнее, как будто в трёх домах напротив разом проломилась крыша. Романофф подскочила, чуть не опрокинув табурет. Сердце рухнуло вниз, к пяткам, которые несмотря на носки быстро стали подмерзать, пока девушка стояла у самого балкона, чуть приоткрыв дверь и тоскливо вглядываясь в темноту. Пальцы рефлекторно сжимались на краешке тонкой ситцевой шторы в безвкусный горошек. Ресницы дрожали на ветру, а раскрасневшиеся неожиданно щёки сполна выдавали клокочущее в груди волнение. Только бы не ошибиться, только бы это действительно был он... На покатой крыше соседнего здания возникла высокая статная фигура. Незначительное световое загрязнение давало возможность рассмотреть волнами спускающийся по плечам плащ, блестящую коёмку на округлом шлеме, нешироко расставленные сильные ноги. Романофф инстинктивно отшатнулась, но усилием воли сдержала себя: не было смысла прятаться и убегать. Она ждала его. Таскмастер сделал едва заметный и немного смазанный жест рукой - Наташа уже давно заметила, что кисти и пальцы у него не такие ловкие, как остальное тело, - и Романофф ответила тем же. Тишина. Звенящая тишина стояла в тот момент, когда киборг поднял руку, выстрелил из механической перчатки какой-то тонкой леской и прыгнул во тьму, увлекаемый металлическим тросом и собственным весом. Наташа замерла на пороге, ожидая глухого удара сапогов о стену, за которую зацепился крюк, и нашествия разбуженных родичей на многострадальную кухню, но ничего из этого почему-то не последовало. Вместо этого за окном мелькнула большая, но изящная тень, и Таскмастер большой кошкой спрыгнул на её балкон. Сердце взметнулось из пяток обратно в грудную клетку, застучало сильно, прогоняя горячую кровь по ярёмной вене. Чёрная вдова отступила на шаг, всё ещё страшась ночного гостя, хотя и желая в глубине души его присутствия. Такой... Красивый. Странно было говорить это про киборга, но и не сказать этого было бы кощунством. Крепко опутанное стальными листами тело, изящные, несмотря на всю свою громоздкость, пропорции. Даже лицо, - не лицо даже, а маска, - казались воплощением тонкого, невыносимо тонкого искусства. Тень отца Гамлета. Дух шекспировской трагедии, сбежавший со страниц старинного романа на её узкий балкон, где невозможно было развернуться. Наташа протянула к нему руки. Медленно, очень медленно, боясь поверить в реальность происходящего, положила руки на широкую грудь Таскмастера. Металл под пальцами отозвался холодящим шорохом, и Романофф могла бы поклясться, что Антония склонила к ней голову с благодарностью. - Проходи... - вместо хоть какого-то формального "привет" получилось только это. Но гость не пошевелился, лишь чуть ближе склонил к ней тяжёлую голову в округлом шлеме. Очень медленно качнул ею то в одну, то в другую сторону. Киборг привыкал. Наверное, впервые в жизни привыкал решать самостоятельно, двигаться, не подчиняясь приказу, а свободной волей. И наблюдать за ним было одно удовольствие. Наташа поёжилась. Подняла глаза, зная, что эта маска лучше любого сенсорного экрана считывает все её движения и мимику. Улыбнулась одними губами, ощущая, как отпускает возникшей с непривычки напряжение. Это ничего. У них будет много времени привыкнуть друг к другу... Если, конечно, захотят. А Наташа хотела. Позвала ещё раз, уже нормальным, без дрожи и хрипотцы, голосом, - приятным и мягким: - Давай-давай, заходи. Балкон тут проломишь, мама меня пристукнет. Кажется, этот аргумент окончательно его убедил. Таскмастер сделал шаг, склонившись и сосредоточенно переступая маленький порожек, чтобы не вызвать лишнего шума. Окинул взглядом женскую фигуру перед ним: голые ноги, бёдра, которые прикрывал только свитер - агент Романофф засиделась и окончательно забыла переодеться, - рыжие волосы, косички из которых Наташа уже расплела и которые теперь мелкими волнами спускались по плечам, немного припухший в хряще нос. Холодная подушечка перчатки легла на болезненную припухлость, не надавливая и не причиняя боли. Наташа вздрогнула, но не зажмурилась от прикосновения. Палец Таскмастера приятно заскользил по лицу. От носа к щеке. Киборг всё так же молча изучал её черты, проводя по ним шершавыми пальцами. - Не заметят? Это были первые слова, произнесённые им за этот вечер. Нат улыбнулась несколько смущённо и даже растерянно, прекрасно понимая, о ком именно идёт речь. Она даже не думала, как отнесутся к Антонии на своей кухне её названные родители. - Без разницы. Садись. Было странно и ново разговаривать вот так, запросто, стоя на старенькой кухне, как будто не было между ними сражений, смертей, недосказанного "прости" и "спасибо". Дрейкова замерла на несколько долгих секунд, наклонив шлем так, как обычный человек наклонил бы голову. Ответила, искусственно снижая тембр голоса за счёт сервопривода, встроенного в костюм: - Эта мебель меня не выдержит. Романофф пожала плечами, смущённо переступив с ноги на ногу. Эта, больше похожая на свидание встреча не должна была вызывать неловкости. - Можно на пол. - И в качестве примера сама плюхнулась на плитку, сморщившись от того, как обожгло холодом голые ноги. Это подействовало на Антонию лучше всяких слов: киборг с присущей ему грацией опустился на пол, не чувствуя холода и вытянув ноги. Попросил, - и Наташа могла бы поклясться, что слышала в этом искажённом передатчиком голосе жалобные нотки: - Пожалуйста, не повторяй. Ты простудишься. - Звучит смешно, - Нат пожала плечами, поднимаясь и не отрывая взгляда от серо-красного шлема, так интересовавшего её с первой встречи, - мне так говорили, потому что боялись, что яичники отморожу. Но сейчас-то всё равно. Шутка получилась с налётом грусти, вполне в стиле Романофф. Но Таскмастер не оценил. Попросил, немного склонившись вперёд: - Всё равно так не делай. Это может привести к разным болезням, не затрагивающим репродуктивную систему. Простуда, воспаление лёгких, менингит, пневмония... - Ты всё это помнишь? - Наташа подступила на шаг ближе. Сердце трепыхалось испуганной птичкой, попавшей в цепкие пасти силков. Даже сидя на полу и глядя на неё снизу вверх, Таскмастер выглядел значительно больше её, и это завораживало. Подкупало своей простотой и притяжением, - да что там говорить, от одной мысли о том, что этот сильный воин смиренно сидит у её ног, лишь тихо сопя сквозь вентиляцию шлема, у Наташи подкашивались ноги. Киборг кивнул в ответ на её вопрос, пояснил негромко: - Синтетическая память распространяется не только на боевые приёмы. - Тогда... - Романофф сглотнула, ощущая, как вдруг начинают дрожать колени. Ещё ни к кому она не ощущала такой тяги, ещё никто не представлялся ей такой нужной и естественной составляющей в её жизни, как он. - Тогда ты, наверное, помнишь, что мои родители в соседней комнате? Чёрная вдова сделала ещё один шаг навстречу Таскмастеру. Остановилась, любуясь силой и изяществом создания, замершего перед ней. Полуробот непонимающе склонил голову, и девушка с тихим вздохом склонилась к нему. Согнула колени, приваливаясь к киборгу и взбираясь к нему на бёдра. Положила ладони туда, где по всем законам природы должно было биться живое сердце. Ничего не услышала, конечно; но того, как нерешительно и механически поначалу легли на поясницу - не выше и не ниже, чёртов киборг-девственник, - чужие руки, стало вдруг удивительно легко и хорошо. - Зачем ты это делаешь? - да, вопрос, конечно, вполне в духе Таскмастера. Романофф, наверное, и сама не ответила бы на него. За неё всё сказали сияющие незнакомой прежде влюблённостью глаза, которые отразились в красноватой плазменной поверхности шлема, показавшись Антонии самым прекрасным зрелищем из всего, что она видела прежде. Ничего не хотелось больше. Думать, слышать, говорить... Всё это казалось таким бессмысленным сейчас. Ненужным, чуждым и бесполезным. К чему? - ведь это существо закрывало её собой от падения, ведь Наташа бежала, раненая, по взрывающемуся коридору, чтобы вытащить Таскмастера из лап верной смерти. Ведь они знали друг друга, кажется, вечность, - а ещё вечность им предстояло провести вместе. Без Дрейкова и красной комнаты, без солдат и погонь. Где угодно, да хоть в том же Питере. И всё же Нат сочла нужным пояснить: - Потому что меня к тебе тянет, Антония, - она хитро прищурилась, глядя прямо в окуляры шлема, - Или звать тебя лучше Таскмастер? - Мастер - мой позывной, - девушка-киборг под её руками несмело подалась вперёд, позволяя тёплым наташиным ладоням удержать подбородок шлема и скользнуть по металлической щеке, - Я привыкла к нему больше. - Она помедлила, не зная даже, как правильно выразить свою мысль, - Он, костюм, часть меня. Я редко бываю вне его, и мне без него тяжело. Морально, физически... Я - и есть Таскмастер. Просто... - Просто Таскмастер, свободный от Дрейкова, - Закончила за неё вдова, глядя с неожиданной серьёзной нежностью, такой, что сжималось что-то немеханическое внутри. Антония кивнула, ощущая, как начинают полыхать щёки. Наташа смотрела с незнакомой ей прежде заботой и любовью, такой, которой она не испытывала никогда и ни от кого. Смотрела прямо в душу, принимая её механическое "я" и не пытаясь от него откреститься. Она любила Таскмастера. Привыкла к нему; и костюм, без которого длительное существование киборга было бы невозможно, тоже любила. Как второе лицо родного существа, которого нельзя было назвать человеком. Романофф на это было глубоко наплевать. На чужие мнения, на то, что её действия многим показались бы извращёнными и неправильными. Наташа склонилась к лицу киборга, безо всякого страха и стыда прислоняясь лбом ко лбу ребристого шлема. Коснулась губами металла, мягко жмуря дрожащие веки. Потрескавшуюся, шершавую кожу обдало приятным холодом. Руки Таскмастера скользнули выше, уже смелее ложась на лопатки. Кто это был? Антония, которая пробовала свои силы, прикасаясь к любимой женщине или сам Мастер, синтетическая часть мозга полуробота, которая действовала в соответствии с "зеркальным" протоколом? Ближе, плотнее, сильнее. Тело к телу, металл к коже, пока губы мажут по ребристому полисплаву, а руки удерживают голову Таскмастера в нужном положении. Странный недо-поцелуй разорвался сам собой, как только кончился воздух. Ладони Романофф соскользнули к широким плечам, легли на серебристые щитки, огладили металл вперемешку с тканью. Глаза чёрной вдовы блестели нетерпеливым, но ничуть не жадным огнём. Были в этом взгляде и затаённая нежность, и это самое непонятное желание ощутить рядом. Рядом с собой, на себе, в своих объятиях. Сейчас и на всю оставшуюся жизнь. - Можно... Снять с тебя шлем? Вопрос прозвучал немного нелепо, но очень нужно в этот момент. Как будто заново выстраивалось доверие, порушенное в тот миг, когда Антония вцепилась в открытое горло девушки. Тогда Нат сорвала с неё этот пресловутый шлем, бывший частью спасительного костюма, не спрашивая и не считаясь с её мнением. Сейчас всё было по-другому. Уважительно, трепетно, очень влюблённо и сильно. Так, чтобы показать партнёру всю его значимость для себя и убедить окончательно довериться. Так, как Романофф доверила Таскмастеру свою жизнь, отпустив ремни и прыгнув в смертоносные, но не принёсшие вреда объятия. И Дрейкова медленно кивнула, наклонив подбородок и позволяя рукам чёрной вдовы снять с неё необходимый атрибут. Свет, горевший в единственной, наверное, квартире в столь позднее время, на секунду ударил в лицо, вынуждая зажмуриться. А когда Антония всё же приоткрыла глаза, то столкнулась взглядом с другими - светлыми, блестящими и искренними. Обожжённые губы, испещрённые мелкими розоватыми морщинками, дрогнули в нерешительной улыбке. У девушки в голове не вязалось, как могут на неё, такую безобразную, смотреть с таким искренним желанием. От неё всегда все отворачивались. Её сторонились, ненавидели не меньше, чем машину смерти - Таскмастера. Обе её части, - и обожжённая взрывом человеческая, и исправная, но всё равно жуткая механическая, - пугали и отталкивали людей. И только Наташа не испугалась. Прикоснулась к тому, что звалось душой, с бережностью, на которую был способен только любящий человек. И осталась с ней. В механическом сердце - навсегда. В живых, переставших быть стеклянными глазах - тоже. Такая правильная, надёжная, привычная и нужная. Разве теперь можно было представить свою жизнь без неё? Антония подалась вперёд с немой мольбой в глазах. "Целуй, давай, пожалуйста" Лицо её, которое из-за шрамов казалось старше реального возраста, разгладилось. Исчезли жутковатое складки, делавшие кожу больше похожей на мокрую бумагу. Тёмные локоны, выпавшие из растрепавшейся причёски, всколыхнул просочившийся в помещение сквозняк из приоткрытой балконной двери. Романофф подалась вперёд, накрывая её губы своими. Пять. Пять, Дрейков, пять ментальных барьеров, сломанных в двух душах ради того, чтобы, наконец, стать одним целым. Наташины руки сомкнулись за спиной киборга, а бёдрами чёрная вдова двинула чуть вперёд. Девушка под ней выдохнула ей в губы, - они у Антонии на вкус оказались приятными, даже чуть более нежными, чем у неё самой: в идеально подобранной доя неё атмосфере костюма ей не грозил сухой ветер и грязный дождь. Наташа глухо застонала, топя предательский звук меж осторожно касающихся друг друга языков. Сильные руки, способные одним рывком разорвать человека пополам, приятной тяжестью лежали на лопатках. Жар, от которого плавилась кожа; теплота и что-то неизмеримо родное в чужих объятиях; сладковатый привкус на губах - от всего этого крыша улетала напрочь, далеко, возможно, туда же, где сейчас покоился дух их общего наставника, - земля тебе полисплавом, Дрейков; повертись в гробу подольше, пока твои дочери будут счастливы. И они действительно были. Тяжело дыша, разорвали поцелуй, не отрывая друг от друга влюблённых глаз. Ни слова друг другу не говоря, обняли друг друга, - разве что Антония перед этим вернула себе на голову нужный шлем, уже не боясь напугать бордовыми окулярами чёрную вдову. Наташа лишь с нежностью погладила пальцами рельеф шлема и расположила голову на широкой груди Таскмастера. Вытянулась, с молчаливого согласия ложась на киборга и замирая в его объятиях. Маленькая и хрупкая по сравнению с металлическим монстром. И лишь один только Таскмастер знал, какая на самом деле сила таилась в этом изящном теле. Сила, которая позволила Романофф победить - победить ради них двоих и за них двоих: ведь поражение было для Дрейковой самой сладкой победой. Отныне и навсегда. ***** Наташа сама не заметила, как задремала в коконе механических рук. Киборг подключил наружный подогрев костюма, чтобы не дать ей замёрзнуть, и преданным изваянием просидел в одной позе до утра, не убирая рук со спины, под тканью испещрённой разного рода синяками и ушибами, и, сам того не ведая, залечивая эти раны. Лампочка перегорела в первом часу ночи, оставив кухню в предрассветной темноте и больше никак не нарушая чуткого сна чёрной вдовы. Правда, рано утром на кухне появился страдающий похмельем с шести выпитых банок пива Алексей в поисках открывашки. Равнодушно окинул мутным взглядом какого-то странного мужика, который обнимал его Наташку, и поднёс палец к подобию рта, призывая не будить дочь. Шостаков замахал на него руками, - дескать, что он, не понимает что ли, - а когда мужик вдруг выросшим из ниоткуда когтем вскрыл минералку, и вовсе остался в восторге от будущего зятя. Ну и что, что наполовину синий какой-то, - он сам с похмелья, можно подумать, не синий. Только спустя час Алексей сообразил, что с вечера никакого мужика в их квартире не было в помине и вообще ОН ЭТУ РОЖУ ВООБЩЕ-ТО, БЛЯТЬ, ГДЕ-ТО УЖЕ ВИДЕЛ. Но когда страж семейства и спокойного сна примчался на кухню,размахивая пустой уже бутылкой, никакого мужика, как и Наташи, там не обнаружилось. Таскмастер бесстыдно умыкнул Романофф из дома, сграбастав, как пушинку, в свои объятия. Одним прыжком исчез прямо с жалобно скрипнувшего балкончика на крышу и был таков, - утащил не до конца ещё проснувшуюся девушку на крышу Казанского собора и лёг там же, позволяя досыпать прямо на себе, благо, габариты позволяли. Официальное знакомство с родителями было решено отложить как-нибудь на потом. До лучших времён.