Безнадёжно

Мальчишка стоит в полутёмном углу, сжимая в руке бутылку с водой, растрёпанный, обросший, одетый в какую-то бомжатскую кофтень на три размера больше и протёртые штаны, одна штанина которых вроде бы даже короче другой — ужас. Наверняка чувствует себя неуютно, как обычно на многолюдных тусовках — пришёл, не желая обидеть маму, на презентацию её книги, и теперь вовсю старается слиться со стеной. Но Рик, явившийся по ровно такой же причине, замечает его, едва переступив порог. Вернее, он просто не видит никого, кроме Морти. Когда он собирался сюда, искал на дне шкафов что-то похожее на галстук и сколько-нибудь приличные ботинки, он надеялся, что у него получится — наконец-то — разочароваться. Что он взглянет на мальчишку беспристрастно — он почти не бухал три дня, чтобы мозг не туманило алкоголем — и его наваждение, глупая блажь, кружившая ему голову весь последний год, наконец-то отпустит его. Что ж, он опять проебался. Морти, вытянувшийся за полгода почти до его подбородка, отощавший, как брошенный пёс, и такой же сутулый, со своей никуда не девшейся глуповатой улыбкой и слегка дрожащими пальцами, со своими патлами, падающими на бледное лицо, сияет как звезда на новогодней ёлке — глаз не отвесть. Бет подходит к нему, энергичная, румяная и даже не пахнущая вином, радуясь его присутствию и восхищаясь его элегантным внешним видом. Она расспрашивает его о его делах, а он спрашивает, стоит ли ему читать её книгу или лучше не расстраиваться, и пока она хихикает и рассказывает ему какую-то ерунду, связанную с изданием, Морти замечает его, и он перестаёт слышать её. Морти смотрит на него пару секунд, а затем его рот разъезжается в этой его дурацкой, во всю физиономию, ухмылке. Рик тут же забывает всё, что собирался сказать ему при встрече — всё, что говорил, мысленно обращаясь к нему, прошлой ночью, безуспешно пытаясь уснуть на трезвую: все эти ехидные слова о том, как весь мир с нетерпением ждёт, когда Морти получит диплом микробиолога, чтобы пасть к его ногам в благоговении, а под конец его жизни поставить ему памятник за величайшее в своей уникальности открытие какого-нибудь нового семейства амёб. Морти улыбается, будто они расстались только вчера, будто они не ссорились, как восьмиклассники-идиоты, не поделившие место у окна в школьном автобусе, будто действительно рад его видеть, будто увидел лучшего друга, с которым полжизни был не разлей вода и который вовсе не был причиной редкостной кучи дерьма в его жизни. — ...поздороваться с Морти? — слышит Рик отрывок фразы и переводит взгляд на дочь. Она действительно похорошела с тех пор, как спуталась с доктором Вонг, и та помогла ей найти новое хобби и, возможно, разнообразила её интимный досуг. Рик искренне рад за неё. Он кивает ей, хлопает по плечу поощрительно и разворачивается к Морти. Они шагают друг к другу одновременно, и по мере того, как они приближаются друг к другу, Рик успевает пожалеть, что приехал, решить, что ещё не поздно дать по съёбам, и передумать. Они останавливаются, Рик смотрит в ясные карие глаза напротив и чуточку ниже. Улыбка на лице у Морти слегка померкла, но не исчезла совсем, краем глаза Рик хватает своё отражение в одном из этих дурацких зеркал, которыми бездарные дизайнеры так любят увешивать стены на всех этих дурацких презентациях, и ужасается: на его лице, над которым он почему-то вдруг потерял контроль, ясно написано всё то, в чём он не признался бы даже под угрозой кастрации. Растерянность? Смятение? Господи блядский боже, внимание? Он, должно быть, совсем раскис под старость лет. Нужно заменить гипофиз, проверить надпочечники... устроить хорошую пьянку, возможно, в борделе, да, точно, пьянка в борделе — именно то, что ему нужно... — Привет, — говорит Морти, перебивая его мысли — слегка неуверенно, каким-то вопросительным, что ли, тоном. Он пытается взять себя в руки, пытается вернуть на лицо свою привычную маску отстранённого равнодушия. — Хм, да, привет, Морти, чё как? Всё ещё пытаешься учиться в этом своём... как его... такая нелепая херня, в которой переполненных гормонами подростков собирают в кучу и выдают им кучу устаревших учебников и пароль от вай-фая, называя это учёбой?.. — В колледже? Да, Рик, всё ещё пытаюсь, — говорит Морти мягко — почти снисходительно, вот же ушлёпок! — и снова улыбается. Рик готов убить за эту улыбку: самого мальчишку или тех, кто — помимо него самого и без его разрешения — посмеет увидеть её, он ещё не определился. — Знаешь, я хожу на дополнительные занятия по а-астрономии, — Рик фыркает, закатывая глаза, — и-и-и физике. Мой преподаватель читает нам лекции, и показывает разные опыты и-и фильмы, и всегда помогает мне, ес-если остаются вопросы... Ярость поднимается в Рике бешеной волной, слепит глаза. Кажется, он даже слегка рычит, судя по воздушной капсуле, образовавшейся вокруг них, когда люди, окружавшие их, расходятся на почтительное расстояние. — Какие ещё, блядь, вопросы, — шипит Рик, хватая Морти за предплечье — у того тут же делается испуганный вид, он оглядывается — небось в поисках матери, маленький сопливый гадёныш. Рик тащит его в ближайший коридор — вероятно, ведущий к туалетам или на кухню, скорее всего, их увидят тут, но сейчас тут тихо, и ему плевать. — Какие, блядь, ещё вопросы на твоих блядских занятиях, Морти? Он прижимает мальчишку к стене, даже, похоже, слегка прикладывая затылком. Морти бледнеет, упирается в него своей хилой ручонкой — но это даже меньше, чем ничего против его слепой, уничтожающей вспышки гнева. — И чем вы там, хотел бы я знать, занимаетесь с твоим, блядь, преподавателем? — кровь стучит в ушах, а в голове нет мыслей, кроме одной-единственной: «Убью». Одной рукой он прижимает мальчишку к стене, другая — забирается под одежду, нащупывает пояс этих отвратительных хипстерских штанов, лезет дальше — к мелкой, испуганно сжавшейся заднице. Морти в панике дёргается, но он держит крепко, усмехается недобро, разглядывая его вмиг покрасневшее лицо. — Ч-что ты делаешь, — лепечет Морти, — отпусти... пож-пожалуйста, отпусти... Тут же люди, Рик!.. — Да похуй мне, — говорит он грубо, пальцами пытаясь раздвинуть напряжённые половинки, добраться до того, что ему нужно, чтобы получить доказательства: что мальчишка — самый мерзкий, самый отвратительный, самый развратный... — Спишь с ним, да, Морти? Даёшь в задницу своему, блядь... преподавателю этому?.. Мудаку этому очкастому... он ведь очкарик, да? Гнусный, развратный очкарик-мудила, любящий тискать студентов за их задницы, да, Морти? О-оставить их после занятий в пустой полутёмной аудитории и драть прямо на своём столе, покрытом пятнами от ручек и его спермы, не так ли, Морти?.. Его палец наконец добирается до узкой, сжатой дырки. Морти, смиряясь, отворачивается, зажмуривается. — Так твой дружок-педофил, выходит, любитель дать в рот, — Рика несёт, он просто не может остановиться, сжимает мальчишкины плечи, шипит ему на ухо. — Или он просто не добрался до тебя ещё на этой неделе, маленький... маленький испорченный гадёныш?.. — Он... он женщина, придурок, — шепчет Морти в ответ, и Рик останавливается, отпускает его. — Мой преподаватель — женщина, ей... ей лет пятьдесят или около того, у неё пучок на затылке, и да, у неё действительно очки на носу, мудила... и она... она очень умная и... милая, конченный ты педрила. Рика отпускает так же мгновенно, как забрало, и теперь он ужасно растерян, и ему стыдно — перед всеми на свете пожилыми женщинами-профессорами, перед Бет, сына которой он решил облапать прямо у неё под носом, и перед самим этим несуразным мальчишкой, который так бесит его всю свою мелкую жизнь, что он предпочёл свалить от него нахуй с грёбаной планеты. — И-извини меня, Морти. Я... я, блядь, не хотел. Мне, мне нужно идти. Чья-то тень появляется в коридоре, и он резко отходит от мальчишки, слепо оглядывается, пытаясь понять, где выход. — Да-давай провожу тебя. Морти робко касается его плеча, тут же отдёргивает руку. Рик проводит рукой по лицу, понуро кивает. Ему, в сущности, похуй. Они выходят на воздух, во внутренний двор изогнутой буквой «С» галереи, аккуратно лавируя между людьми. Рик упрямо смотрит под ноги, он бы предпочёл просто исчезнуть, но портальная пушка осталась в гараже, а до тарелки ещё пиздовать — в грёбаном центре города, среди грёбаных шоу-румов и старбаксов яблоку негде упасть, не то что запарковать космический корабль. Они останавливаются под рябиной, усеянной огненно-рыжими ягодами, такой вызывающе яркой на фоне обезличенно-серой гранитной плитки и пожухлого газона. Всего какой-то год назад он просто хватал мальчишку за руку и тащил в корабль, чтобы вместе с ним шататься по космосу, убивать пришельцев и влипать в смертельно опасные передряги, всего год назад его не коротило как мудака, стоило мальчишке оказаться к нему ближе, чем на метр. — Ну, как там дела с приключениями и... и всякое такое? — спрашивает Морти, неловко помявшись с ноги на ногу. Рик усмехается. Какие-то вещи никогда не меняются. — Пытаешься сгладить неловкое молчание, чтобы прощание не выглядело слишком уж поспешным, а, пёс? Пиздюк таращится на него своими милыми глазёнками, а затем подходит и целует — посреди белого дня, под окнами той самой галереи, в которой его маменька устроила свою презентацию, потенциально на её глазах и на глазах ещё кучи людей, которые знают, кем они друг другу приходятся. Целую секунду, пока мозг коротит, Рик наслаждается неловкими, но неожиданно решительными движениями чужих губ, но когда мальчишкин язык проникает в его рот, приходит в себя, резко отталкивает. — Какого хрена, Морти. Он сжимает кулаки, пытаясь заставить себя — хоть немного — почувствовать гнев. — Мне и в самом деле пора. Учись хорошо, Морти, поцелуй от меня сестру в её беременный живот и, Боже упаси, не вздумай передавать привет Джерри. Он отворачивается, делает шаг в сторону арки, соединяющей двор галереи с соседним. — Опять свалишь на полгода, да? В мальчишкином голосе явственно слышится вызов. Рик вздыхает, оборачивается. — Какие у меня варианты, Морти? У него бы получилось. Он бы справился с этим дурацким воспалением в мозгу, он смог бы отвлечься, если бы его внук не был таким из себя охуенно милым, таким добреньким. Если бы не знал его так хорошо — лучше него самого. Если бы не приучил к себе, если бы не был готов простить ему всё и оставаться рядом несмотря ни на что. Если бы оставил его в покое и влюбился в кого-нибудь более подходящего — кого-нибудь такого же симпатичного, юного и тупоголового. Если бы его пальцы не были такими горячими, обжигая кожу даже сквозь плотную лабораторную ткань. — Варианты? Остаться, например, — говорит Морти. — Охуительный вариант, как по мне. Остаться и делать то, что тебе хочется. Давно ли из наивного, нерешительного дерьма его внук превратился в долбаного решателя моментов? Рик не ебёт. Карие глаза темнеют, настырные пальцы обхватывают его член сквозь пару десятков лет назад вышедшие из моды брюки. Пухлые губы совсем рядом, тёмные брови хмурятся. Его личный маленький Лувр сплошь увешан портретами Морти: сердитый Морти, плачущий Морти, Морти, добросовестно корпеющий над домашним заданием — отделение реализма. Только-только проснувшийся Морти, потягивающийся и сонно улыбающийся — отделение импрессионизма. Жемчужина экспозиции — коллекция фотографий, сделанных украдкой: Морти пытается вытащить занозу из правой ступни (потом всё-таки припёрся, хромая, к нему за помощью); Морти экспериментирует с косметикой Саммер, забыв запереть дверь в комнату; Морти спит на пляже, положив под щёку кулак и выпятив обтянутый плавками зад — в самом укромном углу, под кодовым замком. — Забить на свои попытки всё держать под своим контролем — как тебе такой вариант? Позволить мне принять решение за нас обоих, раз у тебя самого почему-то кишка тонка. Рик кладёт палец на самые грязные губы на свете, нажимает, заставляя раскрыться. Считает оранжевые искры в сумасшедших глазах. Думает с тоской: почему Бет, засранка, не могла издать свою книжонку парой месяцев раньше, в ебучий локдаун. Морти добирается до пуговицы на его брюках, облизывает его пальцы, умудряясь одновременно ухмыляться. Некоторые вещи не меняются. Морти может сколько угодно пытаться быть крутым парнем, соблазнителем пожилых учёных, будущим великим микробиологом и кем там он ещё себя возомнил. Но его реакция по-прежнему остаётся на уровне того самого Морти, наивного, нерешительного Морти, в четырнадцать лет обмочившего портки в классе, по полдня решавшегося подкатить шары к девчонке. Если бы он сам был на месте Морти — четыре, блядь, четыре грёбаных года погонь, перестрелок и драк врукопашную, да у американского спецназа подготовка хуже! — он ни за что бы не позволил вот так запросто скрутить себе руки и в один момент приковать к рябине трофейными магнитными наручниками, завалявшимися в кармане с последней стычки с федералами. — Эй, ты что, — возмущённо вопит мальчишка, дёргается, пытаясь то ли разомкнуть наручники, то ли вырвать несчастную рябину с клочка газона, на котором она и так слишком долго приживалась. — От-отпусти меня, слышишь? Рик окидывает его взглядом напоследок. Слишком сутулый, слишком неопрятный для молодого человека, хоть сколько-нибудь заинтересованного в эротическом внимании со стороны обоих полов. Бледные щёки ввалились от недоедания, под глазами круги от ночных зубрёжек — полгода назад он думал, что побил все собственные рекорды по части фетишей, но теперь всё ещё безнадёжней. Каким он будет в их следующую встречу — появится ли у него пузцо, как у папаши, будет ли он носить белый халат с торчащим из кармана микроскопом, станет ли ещё более сутулым и всклокоченным. Найдёт ли дурынду, которая будет заботиться о нём и завязывать по утрам галстуки. Рику насрать: он не вылезет из этого дерьма, даже если Морти станет бомжом, или наркоманом, или, не приведи Господь, писателем. Даже если Морти станет похож на Джерри. Рик запускает пятерню в лохматые патлы на затылке — карие глаза распахиваются в изумлении — и присасывается к его рту. Поганец стонет в поцелуй, как мокрая сучка на студенческой вечеринке, задыхается, когда Рик отпускает его. — Вот же... мудила, — говорит по инерции злобно, а у самого губы дрожат. Усмехнувшись, Рик отворачивается и уходит прочь. — Рик, блядь, — прилетает в спину, но он не оглядывается, лишь ускоряет шаг. — Кто, блядь, меня по-твоему освободит? Рик! твою же мать, Рик!.. Безнадёжно, думает Рик, шагая в направлении квартала, в котором бросил корабль — чтобы снова свалить. На год? На полгода? Насколько его хватит.