Считая до ста

      Урарака заимела привычку считать в голове. Считать долго и растягивать каждую цифру, стараясь сконцентрировать свое внимание только на счете.       Тридцать пять.       У Очако перед глазами скачут вспышки яркого света, словно недалекий идиот решил над ней пошутить и среди ночи попускать ей солнечных зайчиков прямо в лицо. Она морщится и опять забывает, на какой цифре остановилась: переворачивается, психует, бьет подушкой себя по лицу и замирает, рассматривая белый потолок.       Бессонная ночь длинна и полна переживаний. Она чуть ли не хнычет, снова укладываясь в неудобную, как теперь показалось, кровать и пытается сосредоточиться на сне: перед глазами все так же мелькает нечто светлое и бесформенное, а мысли не слушаются и разбегаются, словно кучка непослушных оболтусов. Урарака не выдерживает и швыряет подушку вглубь комнаты, сама пугаясь от того, что та задевает что-то тяжелое и оно с грохотом падает на пол.       «Дура».       Она садится на кровати и некоторое время просто пытается разобраться со скопившимися в голове навязчивыми мыслями. Тишина не успокаивает, а щекочет нервы и к горлу подкатывает ком уже от усталости, неожиданно объявившейся тошноты и осознания собственного бессилия. Страшно.       Семьдесят два.       Она слышит стук в дверь и замирает, перепугавшись, что могла кого-то разбудить пока нервничала. Ей не хочется подходить, хочется сделать вид, что все в порядке: но она мужественно находит под кроватью тапочки и плетется к дверям. Застывает на мгновение перед дверной ручкой, раздумывая над возможным посетителем – она могла разбудить Асуи или Хагакуре.       Всматриваясь в силуэт, что возвышался в дверном проеме, она вздрагивает и нещадно краснеет: светлые пятна в голове принимают очертания светлой макушки, обладатель которой сейчас безэмоционально буравит ее взглядом.       «Идиотка».       Девяносто.       Урарака не знает, может ли чувствовать Бакуго раздражение от ее душевных стенаний через три пролета лестницы, аж в другой части корпуса, однако подозревает – что может. Он хмурится и ничего не говорит, рассматривая ее растрепанную голову и заплаканное лицо. Она ловит себя на мысли, что все это время ждала чьего-то прихода: чтобы ее успокоили, пожалели, прижали к себе крепко и больше не отпускали.       — Ты опять?       Он делает шаг в ее комнату, заставляя отойти. Он прикрывает двери и все так же спокойно ждет, пока она соберется с силами, чтобы хоть что-нибудь ему ответить. Урарака плавает у себя в мыслях, которые даже не может собрать в вразумительное предложение. Ей хочется накричать на него за то, что в пять утра он приперся к ней в комнату и хочет от нее что-то услышать. Ей хочется, чтобы он не спрашивал у нее таких сложных вопросов. Ей хочется понимания. Хотя она даже сама не могла себя понять.       — Круглолицая, — он наклоняется, чтобы посмотреть в ее опущенное лицо. — Что на этот раз?       Девяносто девять.       Очако резко поднимает голову. Лицо Кацуки оказывается слишком близко, едва ли, их разделяли какие-то жалкие миллиметры. Она чувствует горячее дыхание на своем лице и в этот миг все собираемые крупицы отчаяния и жалости к себе растворяются, как только этот жар достигает ее кожи.       — Не знаю, — она обреченно сводит брови домиком, а на глаза так и хотят навернуться непрошенные слезинки. — Не знаю…       Он решается и обнимает ее. Урарака хватает за спальную футболку и вдыхает его запах: от Кацуки пахнет совершенно не сладко, не липко приторно – от него пахнет гарью и отголосками бензина, вперемешку с выветрившимся одеколоном. Вопреки своим ожиданиям, несмотря на его суровый взгляд, она чувствует понимание в этих объятиях и блаженно обмякает.       В суровом геройском мире, что был не так сладок и радостен, как казалось со школьной скамьи, все они иногда ломались. Словно деревянные палочки, ровно пополам, в руках непрощающей ошибок реальности. Глупо было надеяться на вечные радостные деньки, глупо было ждать от суровых реалий розовых бабочек и счастливых улыбок. Глупо, так по-детски и так опрометчиво: и все-таки даже там, в самой глубине, на дне, Очако умудрилась отыскать тепло и заботу.       Кацуки не раз ее успокаивал. Однажды он услышал, проходя по коридору, ее плач. Все было очевидно: дурацкий спортивный фестиваль, дурацкий проигрыш и не менее дурацкий Кацуки. Хотелось промолчать, хотелось сделать вид, что он и вовсе ничего не услышал, но уже уходя, он будто одумался и развернулся, раздражаясь от того, что творит. Не постучав он открыл двери и перепугал ее до чертиков, молча обнял и долго с ней сидел, абсолютно ничего не говоря. Тогда Урараке показалось, что это был и вовсе не Бакуго: что его подменили злодеи, что это какая-то глупая, неудавшаяся шутка.       Каждый раз, когда он приходил к ней, как будто сторожа у нее под дверью, когда ее в очередной раз накроют эмоции, Очако казалось, что ей это снится. Как будто Эйджиро гипнотизирует друга каждую ночь, нашептывая ему что-то на ухо или они с Миной научились пользоваться куклами-вуду. В ее голове была масса догадок, но спрашивать лично будто язык не поворачивался: казалось заикнись она об этом хоть раз, он больше не придет. Пусть никто и не знал о том, что Урарака ночами плачет и не спит, а что Кацуки сонный по утрам орет на всех не потому, что он злая псина – а потому что бесит, что она им всем улыбается. Натянуто, криво и тупо.       Кацуки постоянно смотрит и молчит. Смотрит, как ее драгоценные друзья и вовсе не обращают внимания на затесавшуюся в глазах грусть и уныние. Смотрит, скалится и молча шепчет себе под нос очередные ругательства: ну как этого можно не заметить? Как ее грусть, ее томные вдохи и эти дебильные отговорки, что она просто встала не с той ноги – можно считать за оправдание? Как вообще у них язык поворачивается после этого называться ее друзьями?       В молчании проходили целые месяца. Долгие, длинные, суровые и отчужденно холодные.       И вот они снова у нее в комнате утром. Урарака отрывается от своих мыслей и понимает, что касается губами его ключицы. Она уже не плачет и мысли у нее последовательные, громкие и кажется: все вокруг кричит ей о том, что она попала впросак, не выгнав его полгода назад из своей комнаты.       — Круглолицая, — он неожиданно тихо позвал ее, выдыхая ей в макушку. — Хватит ныть из-за идиотов.       Она выдыхает ровно в том же месте и чувствует, как его кожа покрывается мурашками. Хочется улыбнуться, хочется дотронуться руками до нее и нежно огладить. Хочется проверить, если ступить дальше, если ответить честно: взорвется ли он?       Подпустит ли немного ближе, не обожжет ли?       Ведь никому же не разрешает. Она что ли особенная какая-то?       И ведь кажется особенная, ведь он все еще крепко держит ее в своих объятиях.       — Они не идиоты, — отвечает она ему, а губы волочатся внизу шеи, оставляя едва заметный мокрый след.       — Блядь, — он неожиданно напрягается всем телом, сдерживая желание эмоционально выкрикнуть. — Ты странная. Зачем тогда такая дружба?       Урарака думает, что ответить, а между тем маленькими ручками вырисовывает небольшие узоры у него по спине. Проверяет, каждый раз с замиранием сердца, на сколько его хватит, сколько же он ей разрешит. Когда же стена, выстроенная для всех и вся, наконец появится на ее пути и он, плюнув на все, просто разожмет руки? Она решается и впервые на некоторое время отвечает честно:       — Я, не знаю, как так получилось, но самым сокровенным я смогла поделиться только с тобой.       И замолкает. Она не видит его лица, но кажется, телу стало жарче. Очако пыталась понять, что происходит, отчаянно ожидая хоть какой-то реакции: уже плевать позитивной или негативной. Ее бы устроила любая, лишь бы это молчание закончилось и перестало терзать сомнениями. Чтобы успокоиться она вновь насчитывает осточертевшие цифры и забывается.       — Совсем, — у Кацуки голос такой хриплый и тихий, что еле разберешь, что он пытается сказать. — Дурочка.       Сто.       Бакуго резко хватает ее за плечи. Урарака даже не успевает сообразить, как он накрывает ее затылок одной рукой и надавливает, чтобы ее лицо оказалось ближе. И вот, почувствовав чужие губы, ее глаза резко раскрываются: она ведь всего лишь хотела, чтобы он объяснился! Однако, Кацуки оказался удивительно немногословен, но однозначно понятен.       Она, вопреки громким крикам здравого смысла в голове остановиться, отвечает. Все собираемые остатки злобы, тоски, недопонимания и остальных чувств, тревожащих ее, словно комом нараставших все эти полгода, вмиг ее отпускают. Она понимает, как глупо было ждать от него объяснений, ведь это далеко не то, что можно было выразить словами.       Очако больше не придется видеть перед глазами стройные ряды цифр. Она радостно улыбается, обнимает его и не хочет, чтобы он ничего объяснял. Бакуго не понимает, что сделал, но с удивлением замечает, что такой способ ее успокоить оказался намного эффективнее.       Урараку больше в принципе не мучали кошмары, а Бакуго не приходилось сторожить ее под дверями целую ночь. Теперь он мог прийти раньше, крепко сгрести ее в охапку и сладко уснуть, пока маленькие ручки зарываются в его волосы.       Они никому не скажут.       Потому что нечто подобное не смогли выразить даже друг другу.