Не на того напал

После гибели Фрагона Шадис моментальным росчерком пера распределил Леви в отряд Эрвина. «Сам его притащил — сам с ним и нянчись!» — объявил командор, вручая Смиту письмо о переводе. Эрвин не мог не признать справедливость высказывания — и ощущал за собой полную ответственность за привлечённого в разведку преступника. Другие капитаны не обязаны были отвечать за Леви, а вот Эрвин — был обязан, и вполне к этому готов. Даже был доволен таким ходом вещей. По правде говоря, даже если бы Фрагон был жив, Эрвин всё равно подал бы прошение о переводе Леви под его командование. Ведь теперь взаимные недомолвки насчёт истинных целей Леви в разведке были исчерпаны, а его желание убить Эрвина, вроде бы, сошло на нет — или, по крайней мере, угасло из всепожирающего пожара до состояния смирной свечки. Свечка тоже могла при желании устроить колоссальный пожар, но Эрвин надеялся, что Леви не будет поступать необдуманно. Леви принял из его рук приказ о переводе с нечитаемым выражением на лице. Просмотрел кратко — и вернул с полным равнодушием во взгляде. Не сказал ни слова, стоя ровно и ожидая дозволения покинуть кабинет. Эрвин не понимал его, не мог уловить настроение, угадать реакцию — и это нервировало. Он знал, что Леви умеет чувствовать — всё ещё помнил безумные глаза на залитом кровью лице, когда тот набросился на него, собираясь убить. И теперь Эрвин снова хотел бы сорвать холодную, безэмоциональную маску с этой бледной физиономии и увидеть, что таится сейчас за пустым, неподвижным взглядом. — Можешь идти, — только и сказал он. И, глядя в спину удаляющегося подчинённого, задумался, как же развести его на эмоции, заставить хоть немного проявить свою истинную сущность. Эрвин привык работать с людьми, а не с каменными масками — людей он понимал, знал, как с ними общаться, как их направлять. У этого же человека он видел эмоции лишь дважды: в первый раз, когда Майк окунул его в грязную лужу, и во второй раз — после смерти Чёрча и Магнолии. Всё остальное время — скучающее, угрюмое, одинаково мрачное и бесстрастное выражение лица. Эрвин решил, что использует первую же возможность, чтобы узнать, что сокрыто за этой отрешённостью. Вызвав солдат из своего отряда, Эрвин доложил, что теперь у них появился новый соратник. Радости во взглядах он не увидел, но и перечить капитану никто не решился — дисциплину его подчинённые соблюдали безукоризненно.  — Я хочу, чтобы вы в первое время следили за ним, — распорядился он. — И докладывали мне всё до последней мелочи. Таким образом он преследовал две цели. Первая — благая — успокоение отряда: те решили, что и Смит не доверяет подозрительному новичку, и расслабились, считая, что все вместе они выведут этого подземного коротышку на чистую воду. Вторая цель была корыстной, и интересовала Эрвина больше — получение информации, потому как ему было чрезвычайно любопытно узнать, что Леви за человек такой. В следующие дни солдаты заваливали его какими-то нелепыми фактами по поводу и без. Они подбегали каждую четверть часа и по очереди высказывали невероятные сведения в духе: «капитан Смит, Леви показал мне неприличный жест» или «капитан Смит, Леви сегодня крайне подозрительно моргает, с ним точно что-то нечисто!» В конце концов, это настолько надоело Эрвину, что он приказал докладывать только об исключительных моментах. И нет, то, как странно Леви держит бритву, исключительным моментом не является — до тех пор, пока он использует эту бритву по назначению. Исключительных моментов стало меньше, они давали уже какое-то представление о характере — например, Леви всегда мыл пол и стенки в душевой, прежде, чем мыться, Леви лично стирал свою одежду, не позволяя сдавать её в прачечную, Леви ходил в столовую с собственной ложкой, Леви стянул из мастерской ремонтный набор и самостоятельно чинил своё УПМ. А ещё Леви не ночевал в казарме. Это Эрвина заинтересовало больше всего.  — А где же он ночует? — полюбопытствовал он.  — Не знаю, капитан, — ответил рядовой Готтль. — Он приходит с отбоем и ложится на покрывало прямо в одежде. Лежит и смотрит в потолок, пока все не заснут, а потом куда-то уходит. Это звучало настолько таинственно и подозрительно, что Эрвин не мог оставить сей факт без внимания.  — Хорошо, — распорядился он. — Сегодня проследи за Леви и доложи мне, куда он ходит. У тебя полное моё дозволение ходить ночью по штабу, дозорных я предупрежу. Шататься ночью по штабу воспрещалось, да желающих обычно и не было — все выматывались на ежедневных тренировках, и с отбоем моментально засыпали. Но, кажется, не Леви. На следующее утро Готтль заявился с докладом мрачный и понурый.  — Капитан, я вышел за ним следом, — начал он. — Но этот Леви как призрак — за первым же поворотом словно растворился. Я его всю ночь искал, так и не нашёл. Зацепка была упущена, и Эрвин, отпустив бедолагу спать, призадумался. С одной стороны, в штабе ничего не пропадало, не было ни краж, ни смертей, ни вандализма — так что подозревать Леви в каких-то нехороших вещах было, вроде бы, нельзя. Даже девушки не жаловались — значит, и в женские спальни никто не лез. Вероятно, объяснение было где-то на поверхности, но Эрвин никак не мог уразуметь, куда по ночам может ходить его новый подчинённый. И не придумал ничего лучше, как спросить об этом Леви лично. Тот заявился почти сразу, встал перед капитаном, безрадостно прижимая кулак к груди. Вид у него был апатичный и утомлённый, запавшие глаза смотрели куда-то в пустоту. Леви провёл в разведке уже два месяца, но за это время Эрвин так и не разгадал его. Тот был молчалив, но если начинал говорить — непременно хамил, словно прятал за грубостью какие-то другие, одному ему известные чувства. Эрвину он подчинялся беспрекословно — но только действиями. В остром, тёмном взгляде мелькали ещё недоверие и презрение — то ли к окружающему миру, то ли к себе самому.  — Будь любезен, — Эрвин сложил руки на столешнице, — объясни, куда ты пропадаешь по ночам. Леви покосился исподлобья. Выглядел он так, словно не спал уже месяц — чёрные круги под глазами, измождённая физиономия. Вероятно, и не спал, — подумалось Эрвину.  — Может, запор у меня, — по-хамски ответил Леви, скрещивая руки на груди. — Может, в уборной всю ночь сижу, просраться пытаюсь. Тебе какое дело? На работоспособности моей это никак не отражается. Эрвин нахмурился.  — Соблюдай, пожалуйста, субординацию, — потребовал он. — И мне вовсе не плевать на моих подчинённых. Если мучаешься с кишечником — сходи в лазарет, тебе выпишут травяной сбор.  — Всё у меня нормально с кишечником! — огрызнулся Леви. — За своим наблюдай. Вечно выглядишь, как будто тебе черенок от лопаты в жопу вставили.  — Леви! — Эрвин, рассердившись, стиснул кулаки. — Веди себя прилично! Это тебе не пивнушка в Подземном городе! Будь добр, следи за своей речью! Леви даже бровью не повёл.  — Эй, Эрвин, — сказал он.  — Для тебя — капитан Смит!  — Да пофиг. Я могу идти?  — Только после того, как ответишь, куда ходишь ночами, — безапелляционно ответил Эрвин. — После отбоя бродить запрещено. Чем ты по ночам занимаешься?  — Я… — Леви глубоко, долго моргнул, словно боролся со сном. — Чёрт. Бессонница у меня. Сижу на крыше, никого не трогаю. Теперь можно идти? Бессонница… Эрвин подумал, что это, вероятно, связано с гибелью друзей Леви, но уточнять не стал. Его и самого мучила бессонница несколько недель после его самой первой экспедиции. Он тогда лежал в кровати долгими ночами, смотря вверх, в днище койки, на которой совсем недавно спал какой-то рыжий парень — Дойл, его звали Дойл. Он умер во время вылазки, просто угодил в лапищу титана и пропал в широкой пасти. И после экспедиции койка Дойла была пуста, но Эрвин всё ещё слышал его крики — слышал долго, пока не научился заглушать их в своей голове, пока не научился жить с этим. Смерть следовала за разведчиками на каждом шагу, ступая след в след. И часто догоняла, хватала за плечо цепкими пальцами одного за другим. Приходилось мириться с осознанием этого, или умирать самому. Эрвин в своё время смирился. Он тогда и представить не мог, что дослужится однажды до поста капитана, и что перед ним тоже будет стоять новобранец с бессонницей.  — Да, можешь идти, — дозволил он, и тут же спохватился. — Леви. Всё же загляни в лазарет. Спроси снотворное.  — Мне ненннн… — пробормотал Леви, перешагнув с ноги на ногу. Внезапно его лицо побледнело ещё сильнее, и он вскинул руки, словно ища опоры. Опасно покачнулся — а потом колени подкосились, и он тяжело рухнул на пол.  — Леви! — Эрвин вскочил, заглядывая за край стола — но подчинённый не подавал признаков жизни, лежал бесформенной кучкой. Поспешно обойдя стол, Эрвин опустился рядом на корточки, осторожно коснулся острого плеча. Потянув, перевернул Леви лицом кверху, уложил на спину — тот в бессознательном состоянии распластался на вощёных досках пола, изо рта едва слышными хрипами раздавалось слабое дыхание. Видимо, сказалось сильное переутомление — днём Леви ожесточённо отдавал себя тренировкам, а ночью, как выяснилось, не мог уснуть. Удивительно, как он вообще на ногах держался.  — Вот тебе и бессонница, — потирая лоб, проговорил Эрвин и задумался, что теперь делать с телом. В его тесном кабинете не было никаких горизонтальных поверхностей, кроме стола, заваленного документами. На полу Леви оставлять не хотелось, да и неправильно это было бы — если в кабинете капитана валяются на полу рядовые, как мусор. Нести его до казарм слишком далеко. Здравой мыслью было оттащить Леви в лазарет — и наверняка, так и следовало поступить. Но в эту минуту в голову Эрвину пришла интересная мысль, которую он счёл замечательной. Он давно думал, как вытянуть из Леви эмоции, и какие именно эмоции он хочет попытаться вызвать. Гнев он уже видел, страх этому человечку не внушали даже титаны, радость казалась совершенно несовместимой с его холодностью, но вот смущение… Это мнилось самым простым, тем более, в текущей ситуации. И Эрвин, решив, что ему представился отличный шанс, подобрал костистое, худощавое тело, удивившись, каким крепким и жилистым оно было, и уверенно направился в свою спальню. Преимуществом капитанского звания были личный рабочий кабинет и личная спальня — рядовые же спали в общих казармах, тесных, душных, всегда заполненных острым запахом мужского пота. Комната Эрвина была небольшой, зато собственной, и он очень ценил, что может теперь засыпать, не слушая многоголосый храп и не нюхая терпко воняющие от двери ряды высоких сапог. Войдя в комнату и приблизившись к кровати, он осторожно опустил свою поклажу на покрывало. Невольно задержался взглядом на бледном напряжённом лице, сведённых даже теперь бровях, зрачках, метающихся под тонкими веками. Леви похож был на фарфоровую куклу, какие Эрвин видел на витринах Митры — хрупкий, изящный, с маленьким ротиком и аккуратными чертами лица, а кожа казалась тонкой и гладкой, словно была из стекла или льда. Зачарованный, Эрвин ощутил странное, нездоровое желание прикоснуться к этому лицу. Едва ли отдавая себе отчёт, он склонился и аккуратно отвёл со лба чёрные, неровно стриженые пряди, невесомо провёл согнутым пальцем по лбу и почувствовал, что Леви лихорадит. Лоб у того был ледяной, но на нём выступили прозрачные хрусталинки пота. К Эрвину запоздало пришла мысль, что его идиотские затеи до добра не доведут, и что надо было всё же отнести Леви в лазарет, а не к себе в комнату. Но теперь Леви лежал так мирно, что снова дёргать его совершенно не хотелось. Поэтому Эрвин, достав из шкафа запасное покрывало, старательно укрыл им небольшое тело подчинённого, даже подоткнул края. И призадумался о том, что делать дальше. Учитывая, что Леви не спал уже несколько дней — он мог проваляться здесь до завтрашнего рассвета. Это Эрвина совершенно не устраивало, поскольку он сам собирался сегодня занять эту кровать. Так что оставалось надеяться, что к вечеру Леви придёт в сознание и уйдёт. Главным пунктом плана было само пробуждение: Эрвин рассчитывал, что Леви проснётся, увидит, что о нём позаботились, пока он был слаб, и смутится. Хотя бы тень растерянной неловкости на этом вечно хмуром лице — и Эрвин будет знать, что эту эмоцию Леви умеет испытывать, что он не такой очерствелый, каким пытается казаться. Вернувшись в свой кабинет, Эрвин собрал срочные документы, взял ручку и чернильницу и вернулся в спальню. Здесь не было места для работы, но он кое-как примостился за тумбочкой, придвинул к ней стул — и принялся за документы, то и дело поглядывая на спящего, не желая упустить ни единого выражения его лица при пробуждении. Работать было неудобно, к низкой тумбочке приходилось сильно наклоняться, но солнце за окном уже начинало клониться к закату, да и работы сегодня оставалось не так уж много, поэтому Эрвин решил, что легко справится. Он расписывался на отчётах, почти не просматривая их, а в его фантазиях Леви, проснувшись, заливался румянцем, и со стеснительным волнением благодарил капитана за доброту и заботу. Однако, сим наивным фантазиям не суждено было сбыться — когда Леви проснулся спустя пару часов, на его лице не появилось даже лёгкого замешательства. Он спокойно и равнодушно осмотрел комнату и остановил взгляд на Эрвине, скрючившемся над тумбочкой.  — Какого хера я тут лежу? — бесстрастно поинтересовался он, почёсывая бедро под покрывалом.  — Ты потерял сознание от переутомления, — пояснил Эрвин. — Потому что слишком мало спишь. Моя комната была ближе всего, поэтому я перенёс тебя сюда. Он надеялся хотя бы на оттенок эмоции, пусть даже самый слабый. И хотя бы на минимальную благодарность. Но Леви даже не выдавил из себя банального «спасибо» — сел спокойно, откинул одеяло, поправил воротник рубашки. Судя по невозмутимому и холодному выражению лица, он просто собирался встать и уйти. Этого Эрвин допустить не мог: раз уж решил пробить на эмоции, значит, пойдёт дальше.  — Спать так мало — недопустимо, — произнёс он, стараясь звучать как можно более значительно. — Ты можешь не заботиться о своём здоровье для себя, но обязан заботиться о нём для разведки, во имя высших целей. Ты должен быть бодрым и выспавшимся, особенно во время экспедиций — иначе закончишь в титаньей глотке ещё до того, как проснёшься.  — Поменьше пафоса, пожалста, — вяло произнёс Леви, обернувшись и воззрившись на начальника.  — Поэтому теперь ты будешь спать как следует, — весомо продолжил Эрвин. — А я буду контролировать. На сей раз Леви слегка опешил. Не то, чтобы на его лице появилось удивление — он просто замер на пару секунд, осознавая услышанное.  — Контролировать? Как я сплю?  — Именно. Леви чуть склонил голову, щурясь с лёгким недоверием.  — Что, всю ночь сидеть рядом будешь? — спросил он.  — Лежать, — ответил Эрвин. — Мне тоже нужен сон. «Вот теперь, — думал он с азартом, предвкушая победу. — Вот теперь он смутится, а я скажу, что пошутил, и прикажу ему ночевать в казармах и принимать снотворное». Леви не смутился.  — Ладно, — просто ответил он. — «Контролировать» будешь здесь или в казарме? Эрвин едва успел удержать на своём лице спокойное и уверенное выражение. Его злило, что ситуация грозит обернуться против него — злило, и в то же время интриговало. Только что он считал себя хозяином положения, а теперь этот хам из Подземного города взял и перевернул всё с ног на голову. И выглядел Леви вполне самоуверенно; словно они, не сговариваясь, вступили в незримую схватку один на один. Теперь уже не получится обернуть всё в шутку — или стоять на своём, или сдаться. Эрвин отступать не собирался.  — Здесь, — невозмутимо ответил он, смотря на Леви неотрывно, в упор. Тот, не отводя взгляда, неспешно расправлял шейный платок. Солнце уже почти село, и Эрвин, осмотрев разложенные на тумбочке бумаги, решил, что на сегодня сделал достаточно. Поднявшись, снял куртку и повесил на спинку стула. Леви так же безразлично встал, направился к двери.  — Ты куда? — остановил его Эрвин.  — Поссать.  — После отбоя чтобы был здесь. Это приказ. Леви пофигистично хмыкнул и покинул комнату. А Эрвин, опустившись на край кровати, крепко задумался. В целом ситуация была дрянная, и ему вовсе не хотелось делить свою узкую кровать с этим подозрительным типом. Однако, отступать было не в его духе, к тому же, он надеялся, что в какой-то момент Леви всё же скажет: «ну ладно, капитан, это уже перебор, пойду-ка я посплю в казарме». Сдастся, уступит, даже если без эмоций — это тоже победа. Эрвин брать слова назад не собирался — решил стоять на своём. * * * Леви вернулся в комнату ровно с последним гулом рожка, оповещающего об отбое. Прикрыв за собой дверь, прислонился к ней, сложил руки на груди — как бы спрашивая, не забыл ли ещё Эрвин о своей идиотской затее.  — Проходи, — пригласил Эрвин. Он уже расстелил кровать, даже сменил постельное бельё. Лично его бы крайне смутило, если бы он вот так стоял в спальне Шадиса, а тот приказывал ему ложиться на чистые простыни. Чёрт, да он бы уже со стыда сгорел. А Леви только ослабил шейный платок и, подойдя, уселся на стуле. Вытянул вперёд ноги и опустил голову на грудь, словно так и собирался задремать.  — В кровать, — строго указал Эрвин.  — Я всегда сплю на стуле, — апатично пояснил Леви, поднимая взгляд.  — Я сказал, иди в кровать. У тебя в казарме есть койка — почему вообще ты спишь на стуле?  — Эти уроды в казармах храпят. Я ухожу куда потише и сплю на стуле, — повторил Леви.  — Ты же говорил, что у тебя бессонница.  — Тц. Я много чего могу сказать, — фыкнул Леви. — Нет у меня бессонницы. Просто люблю спать в тишине. Эрвин начал терять терпение.  — Живо иди в кровать. Это приказ! — распорядился он. И снова не увидел ни капли смущения — полная невозмутимость, флегматичный взгляд. Леви неохотно поднялся, стянул сапоги и, подойдя к кровати, уставился на чистое бельё.  — Испачкаю, — предупредил он и поставил колено на простыню. Эрвин собрал в себе всю твёрдость, чтобы голос не дрогнул. Происходящее интриговало его, заставляло сердце биться сильнее, полное извращённого любопытства от эксперимента.  — Не в одежде. Раздевайся. Леви вяло покосился на него, абсолютно безучастный, словно Эрвин приказал ему раздавить комара на стене.  — Я сплю одетым, — брякнул он.  — Зачем? — не понял Эрвин.  — Мало ли, — ответил Леви и добавил чуть язвительно: — Вдруг титаны нападут.  — Чепуха, — возразил Эрвин. — Не думаешь же ты, что по пробуждении у тебя может не оказаться даже нескольких минут на одевание? Спать в одежде неудобно, она перетягивает тело. Особенно ремни УПМ.  — Я привык.  — Раздевайся.  — Отвали.  — Раздевайся. Это приказ. Леви чуть заметно дёрнул бровью в полумраке, и Эрвин подумал — вот оно, момент, когда Леви пошлёт его к чертям собачьим и уйдёт. Уступит, поддастся, признавая собственное поражение в незримом споре, рассердится и хлопнет дверью. Тогда Эрвину можно будет, наконец, спокойно улечься в чистую постель с чувством собственного превосходства и обдумать произошедшее, сделать выводы. Но Леви не рассердился и никуда не ушёл. Только глянул на Эрвина с таким лицом, словно спрашивал: «ты серьёзно, что ли?», и принялся расстёгивать пуговицы на рубашке. Раздевался он чётко, быстро, машинально, с тем же каменным лицом, с каким несколько дней назад рубил титанов за стеной. Аккуратно повесив одежду на спинку стула, обернулся к Эрвину, встал ровно в струнку, словно в строю на плацу — как ни в чём ни бывало, абсолютно невозмутимый, почти скучающий. Эрвин такое не планировал и не был готов, и мысленно отругал себя за шутку, зашедшую уж слишком далеко. Однако, внешне не подал вида. Не отказываться же от собственных слов, раз они дошли до такой стадии, когда Леви стоит абсолютно голый, во всей красе, пофигистично сложив руки на груди.  — Ложись, — распорядился он. Подошёл к двери, запер её и тоже принялся раздеваться. Леви как-то устало поглядел на него, взобрался на кровать, лёг у стенки, заняв совсем мало места, и натянул на себя край одеяла. Вяло и безразлично, но не отводя взгляда, следил за тем, как Эрвин путается в ремнях, непослушными от сдерживаемого волнения пальцами расстёгивает пряжки. Эрвин вдруг почувствовал себя так, словно это он тут гость, на котором проводят эксперименты, а Леви — хозяин положения, отдающий приказы. Этот нахал явно чувствовал себя, как дома. И продолжал пялиться — то ли со скуки, то ли нарочно. Эрвин хотел приказать ему отвернуться, но это было бы слишком позорным ретированием. Когда он разделся и поспешно — возможно, чрезмерно — влез под одеяло, Леви бесстыдно фыркнул.  — Ну и полено, — заметил он. — Оно тебе летать не мешает? Эрвин не удержался и покраснел, почувствовал, как кровь предательски приливает к лицу.  — Да не парься, мне реально похрен, — тут же охладил его Леви и отвернулся к стене. Какое-то время они лежали в абсолютной тишине. Свечи на тумбочке медленно догорали и тени на потолке слегка колыхались от неровного дыхания Эрвина, который лежал почти на самом краю и анализировал ситуацию. Получил ли Леви урок? Едва ли. Удалось ли пробить его на эмоции, вызвать смущение, удивление, гнев? Определённо нет. Этот человек казался непробиваемым, словно ему и впрямь было плевать. Пофигизму Леви в данной ситуации можно было лишь позавидовать. Он лежал, отвернувшись к стене, спокойный, словно окаменевший, лишь укрытое одеялом плечо слегка приподнималось в равномерном ритме дыхания. А вот Эрвин, который пытался развести его на смущение — теперь смущался сам от того, что лежал нагишом в одной постели с мужчиной. Глубоко вздохнув, он тоже повернулся к Леви спиной. Он не знал даже, что здесь более неправильно: то, что он сейчас лежит с кем-то под одним одеялом, или дело было в том, что Леви — его подчинённый, или и правда в том, что они — одного пола, а это уж совсем беспорядок. Он сам это всё предложил, пытаясь растормошить Леви, заставить выдать хоть какие-то эмоции — но тот не уступил, держался с завидной стойкостью. Если он и испытывал смущение — то с таким несомненным мастерством его скрывал, что Эрвин разочаровался в собственном умении владеть ситуацией. Из-за какой-то глупой идеи попал в такие обстоятельства, и не знает, что с этим делать. Прогнать Леви — покажешь себя полным идиотом. А спать с ним рядом, да ещё и принудив приказом, было крайне неловко. Ситуация зашла в тупик. Браво, капитан Смит. Глубоко вздохнув, Эрвин постарался спрятать собственное смятение куда поглубже. Он тоже носил маску, тоже делал это умело, и сейчас привычно гасил в себе полыхнувшее было чувство неловкости. В этом споре у него достойный соперник — но нельзя поддаваться и показывать собственную слабость. Осталось просто дождаться утра — и потом делать вид, что ничего необычного не произошло. Он закрыл глаза, собираясь заснуть, но Леви заворочался позади, заёрзал на кровати, потянул на себя одеяло. Устроившись поудобнее, какое-то время молчал. Потом подал голос.  — Эй, Эрвин, — позвал он негромко. — Ты всех подчинённых себе в постель тащишь?  — Нет — спокойно и твёрдо ответил Эрвин после секундного молчания. — Только тех, кто не может заснуть самостоятельно. Он надеялся, что его голос прозвучал ровно. Леви издал лишь краткое «хм», но Эрвин не был уверен, что это означало.  — Тебе нужно спать, — убеждённо продолжил он. — Иначе опять вырубишься завтра. На какое-то время воцарилась тишина.  — Мм. Понял, — произнёс Леви, когда Эрвин уже понадеялся, что он задремал и больше не будет разговаривать. — Я же в сражении десятка ваших разведчиков стою. Бережёшь ценную боевую единицу? Не выёживайся, капитан. Не обязательно меня так пестовать.  — Обязательно, — возразил Эрвин. Его радовало, что Леви воспринял происходящее исключительно как заботу о человеке, одарённом несомненными талантами, а оттого ценном для разведки. Интересно, смутился бы он, если бы он решил, что Эрвин его домогается? Но настолько откровенные вещи Эрвин не решился бы проверять. По крайней мере, не сегодня. Какое-то время они лежали молча. Свечи неспешно догорели, и комнатка погрузилась во мрак, озаряемый лишь синеватым лунным светом.  — И по-твоему, это нормально? — спросил Леви, покопошившись и слегка дёрнув к себе подушку. — Ну, капитану спать в одной койке с подчинённым? Да еще с таким, который новобранец, имеет криминальное прошлое и недавно пытался тебя прикончить?  — Каким бы ни было твое прошлое, тебе нужен сон. Так что спи, — теперь голос Эрвина звучал спокойно и весомо, и он мысленно похвалил себя за то, что вернул самоконтроль. Леви снова дрыгнулся, ледяная нога задела голень Эрвина и тут же отдёрнулась.  — Бесит твой похуизм, — сказал Леви, продолжая возиться, словно строил себе гнездо из одеяла. — Не боишься, что прирежу, пока ты дрыхнешь?  — Что ж, — Эрвин усмехнулся. — Это лучший способ проверить, разве нет?  — Справедливо, — заметил Леви. — Но если ты сдохнешь, информация о том, что мне нельзя было доверять, ничем тебе уже не поможет.  — Справедливо, — согласился Эрвин. — Но если я выживу, я буду знать, что доверять тебе можно. Леви раздражённо цыкнул, словно признавая, что логика в словах капитана есть, но ему она крайне не нравится. И больше не сказал ни слова, погружаясь в размышления. «А вдруг и правда прирежет?» — нахмурившись, подумал Эрвин. Ему совсем не улыбалось быть найденным утром мёртвым и абсолютно голым, нелепо прирезанным в собственной постели. И ради чего, спрашивается? В голову снова пришла мысль признаться в том, что всё это — фарс, и отослать Леви в казармы. Но тот внезапно перестал ворошиться и скрипеть кроватью, напоследок чуть потянул на себя одеяло и притих. Тихо, едва слышно зевнул, и больше не издавал ни звука. А Эрвин лежал час, потом второй, и сна не было ни в одном глазу. Сперва он ругал себя за то, что довёл ситуацию до такого абсурда — спать с рядовым в одной койке, как будто они какие-то любовники. Глупее не придумаешь. А потом мысли внезапно приняли совершенно другой оборот. Он вспомнил, как отводил со лба Леви тёмные пряди, какой нежной и холодной была его кожа. Вспомнил, как тот раздевался — по-солдатски быстро, резкими чеканными движениями стягивая рубашку, брюки, исподнее. Обнажая бледное, покрытое синяками и потёртостями тело, миниатюрное, но сложенное удивительно ладно и гармонично. Когда Леви был одет, казалось, что у него комплекция хрупкого мальчика, но под одеждой он оказался сухим, жилистым, и мышцы, натягиваясь при скупых движениях, звенели силой. Эрвину отчего-то захотелось прикоснуться к крепким, слегка покатым плечам, ощутить под пальцами гладкую кожу, медленно и тщательно прощупать выступающие косточки, скользя по ключицам до жилки, бьющейся на тонкой шее. Эти мысли смутили его, и всё же, он не нашёл в себе сил прогнать их прочь, падая всё глубже и глубже, угасая во мраке, пока, наконец, сон не поглотил полностью его сознание. Но и во сне Эрвину грезилось, что он оборачивается на кровати, осторожно касается холодной спины Леви, оглаживает широкими ладонями острые выпирающие лопатки, и ведёт пальцами, едва притрагиваясь, по выступающим позвонкам, всё ниже и ниже, заводя руку под одеяло… Разбудил его крепкий, бесцеремонный пинок, от которого Эрвин чуть не свалился с кровати, едва удержавшись на краю.  — А? Что?! — вскинув голову, вопросил он у ночной темноты, не сразу вспомнив, где он и что происходит. Может, он и правда во сне полез к Леви, и получил от того по заслугам? Нет, пинок был под зад, значит, Эрвин лежал к нему спиной и не мог распускать руки. Идиотский сон.  — Извиняюсь, о капитан, за нарушение субординации, — ехидно произнёс Леви у него за спиной. Голос был бодрым — то ли уже выспался, то ли вообще не спал всё это время.  — Зачем будишь? — спросил Эрвин. — Ты должен спать.  — А ты, вроде, собирался это контролировать, — нагло парировал Леви. — Но вместо этого отвернулся и храпишь погромче титана. Спать не даёшь. Эрвин вздохнул, признавая справедливость претензии.  — За храп извини.  — Дай я уже уйду в казарму? — предложил Леви миролюбиво. — Обещаю, что буду спать на койке.  — Не верю я твоим обещаниям, — возразил Эрвин. — Спи тут. Леви снова недовольно завозился, кровать под ним заскрипела.  — Блядь, и зачем я тебя разбудил? — буркнул он. — Надо было встать и слинять.  — Если слиняешь — завтра ночью привяжу тебя к кровати, — предупредил Эрвин.  — И думаешь, я не отвяжусь?  — Я знаю надёжные узлы.  — Погодь, — в голосе Леви послышалась настороженность. — Ты и завтра меня собрался уложить тут?! Слышь, капитан. Мы так не договаривались, когда ты меня в разведку звал. Эрвин хмыкнул, чувствуя, что взял верный курс.  — Когда я звал тебя в разведку, мы просто не успели оговорить все детали, — иронично сказал он. — Я как раз собирался упомянуть совместный сон — а ты уже согласился к нам примкнуть.  — Сука ты, Эрвин, — недовольно заметил Леви и скрипнул зубами в темноте.  — За оскорбление вышестоящего по званию получишь лишний наряд в дозоре. Леви фыркнул.  — Ну и отлично, — заявил он. — Я лучше ночью у ворот покараулю, чем терпеть твою тушу под боком. Значит, буду оскорблять почаще.  — В смысле — тушу?! — возмутился Эрвин.  — В таком и смысле — ты жирная туша.  — Я стройный!!!  — Это я стройный. А ты — хряк. Эрвин задохнулся от возмущения, не зная, что ответить. Он всегда крайне щепетильно относился к своей фигуре. Давным-давно, в детстве, какая-то женщина потеребила его за щёку и назвала «миленьким пухленьким мальчиком»; Эрвин обиделся на это «пухленьким» и с тех пор настороженно следил за собой, в кадетском корпусе старался уделять тренировкам как можно больше времени, и в итоге считал себя вполне ладным и статным мужчиной. Никаким не хряком! Оскорблённый до глубины души, он скользнул ладонями под одеяло, ощупывая свои бока и крепкий живот, и услышал вдруг странный звук из-за спины. Звук, похожий на бульканье. И снова. Обернувшись, он увидел, что Леви лежит, подложив руку под голову, наблюдает за ним — и содрогается от едва сдерживаемого смеха. Это было такой неожиданностью, что Эрвин сразу позабыл обиду за то, что его назвали жирным. Ему и в голову не могло прийти, что этот вечно мрачный человечек со страдальческой миной может улыбаться — и тем более смеяться. Да, эмоции у него определённо были — ну, может, кроме смущения.  — Проверял, не наросло ли брюхо?! — Леви снова булькнул, и, не сдержавшись, рассмеялся. Смех у него был по-мальчишески заливистый, неожиданно лёгкий и невесомый по сравнению с обычно тяжёлым, бархатистым тембром речи, и Эрвин понял, что вообще ничего не знает о нём. И отчего-то отчаянно захотел узнать. — Чего так пялишься?  — Ты… смеёшься, — удивлённо прокомментировал Эрвин. Леви улёгся поудобнее. Во тьме выражение его лица было почти неразличимо, но глаза задорно поблёскивали — совсем рядом, в нескольких сантиметрах от Эрвина. Он даже ощущал на своём лице неровное, горячее дыхание.  — Смеюсь, — просто подтвердил Леви. — Я же человек. Ладно, спи давай. Туша.  — Завидуешь, что ли? — хмыкнул Эрвин, решив сражаться с противником его же оружием. — Ты-то костлявый тщедушный хлюпик. Ещё и карлик. Понимаю, завидуешь моему высокому мускулистому телу… Он даже не понял, каким образом Леви так задрал ногу, но спустя секунду жёсткая пятка врезалась ему в лоб с такой силой, что он свалился с кровати. Правда, нападавший чего-то не рассчитал: падая, Эрвин утянул за собой одеяло, и Леви, запутавшись в нём, свалился сверху.  — Блядь, падла, — прошипел он, садясь и потирая ударенный о край кровати затылок, и только теперь осознал, что сидит на груди Эрвина, и его пах находится у того прямо перед лицом — настолько близко, что он чувствовал чужое дыхание на своей промежности. Эрвин тоже заметил, в какой интересной позиции они оказались, шумно втянул воздух носом и вопросительно приподнял брови. Леви долгое, тягучее мгновение смотрел на него сверху вниз — ресницы подрагивают, рот удивлённо приоткрыт. Потом снова вскинул пятку и вмазал в лицо капитана так, что тот погрузился в бездонную темноту.  — Кстати, я притворялся, что упал в обморок, — услышал он над ухом прежде, чем потерять сознание. * * * Проснулся Эрвин голый и на полу. Жёсткие доски впивались в спину. Застонав, он приподнялся на локтях и огляделся. Кровать была аккуратно застелена, а в комнате не наблюдалось никаких следов чужого присутствия. Очухавшись и кое-как восстановив в памяти странные события прошлой ночи, Эрвин потянулся и встал на непослушные спросонья ноги. Из узкого ржавого зеркала на него уставился лохматый тип с огромным синяком во весь лоб. Предстояло ещё придумать правдоподобное объяснение этой нелестной отметине, чтобы объясниться перед командором. Часы показывали половину шестого утра — так что не было смысла снова ложиться. Поэтому, натянув наспех брюки и рубашку, он поковылял в душевую. Ещё из коридора услышал приглушенный дверью плеск воды. В душевой находился всего один человек — стоял, выкрутив горячий вентиль на полную, и просто кайфовал, подставляя под грубые струи покрасневшее от почти кипящей воды тело. Раздевшись, Эрвин встал в соседнюю кабинку, включил холодную воду — он любил с утра освежиться, ледяной душ всегда помогал ему взбодриться.  — Эй, Эрвин, — не оборачиваясь, даже не открывая глаз, лениво позвал Леви. Под горячей водой он блаженно размяк, клубы пара окутывали тонкое тело. — Не раздумал ещё со мной спать?  — Эй, Леви. А ты там не сваришься? — заглянув через перегородку, в тон ему поинтересовался Эрвин. Тонкие, покрасневшие от жары губы тронула лёгкая улыбка, неровная сквозь струи воды. «Мы поладим», — подумал Эрвин.