Ромео с кепкой,Джульетта с сигареткой

Каждый день, в семь утра, Каэде Акамацу, изрядно попотев и поматерив водителей маршрутки, приезжает в небольшое здание весьма абстракционного и удивительного архитектурного типа. Возможно, человек, который разбирается во всём этом смог бы отнести сие строение к классицизму, модернизму и прочему — но Каэде привыкла называть дом «хламом из досок, который забрал всё моё время и прикончил все мои мечты на пАру со мной». Старые двери легко отпирались одним маленьким ключиком с синим медвежонком — Акамацу даже назвала его «монохрен» сокращённо от монокид, а также к несчастному брелку относились такие прозвища, как «хорни арестант», "не стоЯщий». Ключик открывал и гримёрную, и запасной вход — напрасно Каэде говорила о легкости проникновения. Но директор, мерзкий лысый мужик с «цветной» лысиной от лишая и разноцветными глазами — один карий, другой красный и заплывший — не обращал внимания на вопли блондинки. Каэде сказала раз, сказала другой, а затем плюнула — в её принципах повторять третий раз как пытаться разбудить труп или чего похуже. Да что можно вынести из этого театра? Старую картину с голой женщиной, при виде груди которой спящая с техником Миу Ирума начинает дуть губки и тоскливо косится на облегающую ткань блузки? Отсыревшие серые афиши с репертуаром из подвала, каждую из которой разрисовывала до мозолей и въевшейся краски дурочка Энджи Йонага? Хотя нет, дурочкой назвать её трудно — гонорар она за них получала неплохой, как потом узнала Каэде. Уж куда побольше её, а ведь Акамацу — чуть ли не ведущая «прима» в этом цирке уродов! Терция, блин!.. А может, из этого театра можно вынести Шуичи Сайхару — высокого и тощего, как скрепка, недоактёрчика. И после этого он даже спасибо может сказать — лишь глазёнки из-под кепочки зырк-зырк, зырк-зырк… Шуичи блондинку порою безумно бесил. Ходит в наушниках, пальцами вечно «шурудит». Натолкнётся на Каэде — опускает глаза в пол, мямлит и лишь изредка бросает из-под кепочки тот самый взгляд. Мол, что ты ко мне, бедняжечке, пристала?.. Были, конечно, в этом театре и существа похлеще — будь то Маки Харукава с каменным лицом и слишком длинными волосами, будь то Рёма Хоши — странный низенький чувак, который чаще всего играл роли детей. Но выбешивал до белого каления Каэде именно Шуичи — своей непредвзятостью, тупым молчанием и не менее тупым плейлистом, которого легко можно было разглядеть через понурое плечо Сайхары (если плечи, конечно, могут быть понурыми!) …День начинается не с кофе, а с очередного дерьма с освещением и с огромными кусками пыли, которые застряли между механизмами для раздвижения шторм. Каэде чихает, морщится и в полутьме пытается добраться до своей гримерки. По пути туда она чуть ли не будит спящую на сцене Химико Юмено, которой лень идти домой «и вообще, в театре снятся сны про магию!», а также больно ударяется коленкой и прикусывает язык. Стены гримерки в «поцелуях» разных цветов — вишнёвые, коричневые, даже где-то есть блевотно-зелёные на пару с чёрными. Висят плакаты и старые афиши. Но это не придаёт каморке никакой атмосферы — следы помады на обшарпанных стенах с неутешительным пейзажем из окна в виде сваленных досок совсем как дорогая потускневшая мебель в болоте. Каэде садится напротив зеркала с заклеенной скотчем с единорожками трещиной, глубоко вздыхает и, включив на плеере «что-нибудь на позёрском» (зато не как у долбанного Сайхары!), начинает наводить красоту. Или напротив, убивать единственные приятные черты в себе. В наушниках «разнобой» — хриплые крики на Spank Thru плавно сменяются горячими высказываниями в Out Tа Get Me. Заканчивает Каэде прихорашиваться на звонкой ноте Gold Lion, а затем ещё две минуты из трёх Somebody Told Me пялится на себя в зеркало, пытаясь понять, как она стало той, кто сейчас отражается в зеркале. О прошлом — вспоминать тошно, рифмуется, ого! Отличница, «с немного бунтарским характером» — если бунтарством можно назвать кулаки в живот парням с похабными предложениями и свистами — и теперь варится в этой клоповне. Актриса, хуле. Каэде ненавидела эту ситуацию. Ненавидела слишком длинный конец у брелка с монокидом (поэтому сделала для себя короткий дубликат). Но больше всего ненавидела себя. А может, ту миловидную девушку из зеркала?.. Острые скулы будто смягчились, удивительные глаза с зелёными переливами скрылись за розовыми дешёвыми линзами, а эти волосы с мерзкой желтизной рассыпались из пучка угловатыми волнами — укладка подвыпившей феечки. У Каэде была роль Джульетты. И это ещё можно было переварить — как и весь остальной контингент театра, как масляные и нехорошие взгляды директора при виде коротких юбочек. Но что Каэде не выносила — так этот образ сахарной девицы, которая мягче любой трёхслойной туалетной бумаги. А ещё Шуичи Сайхару с ролью Ромео. Распахивается дверь — это девочки пришли. Всегда полувесёлая-полузадумчивая Цумуги Широгане вновь притащила твёрдые булочки из пекарни отца, Тенко Чабашира вновь пристаёт к бедной невыспавшейся Химико, а она, Каэде, вновь уходит во всегда полуоткрытый туалет, где пытается сдержать слёзы и не размазать румяна. А ещё чтоб этой минутной слабости никто не заметил. На этот раз, операция прошла неуспешно. Сайхара. Чёртов Сайхара с его кепочкой и наушниками аккуратно заходит в узкий туалет. Он сначала даже не заметил Каэде, а когда заметил, извиняюще кивнул, убрал наушники и вышел было, но остановился. Акамацу было уже наплевать — бесшумные всхлипы так и не хотели угомониться, а прикушенная до боли правая рука саднила и ныла. Шуичи стоит минуту, затем разворачивается и говорит с видом знатока: — Это всё потому, что ты себя ненавидишь. В ответ ему мгновенно летит мыльница. Сайхара выбегает из ванной, но поздно — Каэде словно с цепи сорвалась. Сорвав несчастную вонючую кепку, Акамацу внезапно удивляется, какие у Шуичи прекрасные глаза — болотные такие, зеленоватые. Как трясина. Как сильно разбавленная глазурь для торта. Как умирающие сухие листочки комнатных растений. Тенко перехватывает блондинку, крепко держа ее за локти. Не ради тупого мужика, а ради боязни за великолепный смокинг Сайхары, который они шили с Цумуги и Химико. — Пусти-и-ите, я ему отсосу! — цитирует Ирума знаменитый мем с инопланетянином, специально растягивая гласные гнусавеньким голоском. Мгновение спустя она уже верещит из-за тоненькой красной струйки из разбитого носа. Слушать вытьё Ирумы, которая зазывает несчастного техника по прозвищу Киибо и трёхэтажный мат Каэде не собирается, поэтому она выскальзывает на сцену и садится на край. Директор и, по совместительству, режиссёр уже тут — лениво и сонно моргает глазами, на дне которых плещется плохо скрываемое удовольствие и перечитывает измазанный (мёдом?) сценарий, который словно пережил три атаки лужами и колёсами машин. Акамацу болтает свешенными ногами и торжественно принимает удар сумочкой плохого качества по затылку от Миу. Собравшись с мыслями и встав, Акамацу готова проучить Ируму, которая с ненавистью гладит свой красный нос кончиками коряво налепленных ногтей, но звучит голос режиссёра, и шоу начинается. Плохая у вас Джульетта Капулетти, скажет любой театральный критик. И в ответ торжественно будет послан Каэде. Плевать на её плохо осветлённые белые волосы, розовые глаза и старый наряд, явно спёртый из барахолки. На сцене Акамацу может быть собой. И плевать на крики директора — она всё равно сделает так, как хочет она. Но Ромео из Шуичи никакой. Сайхара зажимается, вянет. Это бесит Каэде, и она изо всех сил пытается раззадорить брюнета, придумывая новые реплики и действия. К концу, если бы все слова Акамацу записывались, вышла бы совершенно новая наитупейшая пьеса со слишком активной Джульеттой, которая при каждом удобном случае шлёпает Ромео по плоской заднице. Порою даже невозмутимая Цумуги возмущается — если б у неё был шанс, она бы сыграла по-другому! Но пока у неё только есть роль леди Монтекки с тремя репликами. Остальные уже привыкли. Этот спектакль они «гонят» уже второй месяц, и ничего нового не ждут — разве что иногда в обеденный перерыв вместо пирожков с картофелем завозят ссохшиеся трубочки с кремом, а телевизор начинает крутить попсу, но это редко, да и «Монокум» (тот самый директор) с ударением на третий слог начинает возбухать и визжать, что это для гостей. Все реплики Меркуцио, Тибальта и прочих второстепенных персонажей каждый знает наизусть. Кроме реплик «Мемео» и «Жульки», как злорадно называет Сайхару и Акамацу Ирума. Из-за импровизаций Каэде Шуичи совсем зажимается, и порою коллективный и индивидуальный тупизм затягивается минут на десять. Сегодняшняя репетиция ничем не отличается от других. Монокум засыпает на втором акте, Каэде слушает музыку в картонном гробу и шутливо плюёт в лицо наклонившемуся над ней красному Сайхаре, забыв про то, что сейчас очень трагическая сцена в конце пьесы. Второй прогон ещё скучнее и тоскливее, и Каэде хочется удавиться. Мешает и это тупое платье. Но сейчас в нарядах все, ибо — о счастье! — через неделю спектакль наконец выйдет за рамки репетиций и покажется перед зрителями, а привыкать к корсетам и моли в ткани нужно уже сейчас. Сайхара окончательно зажимается, и работать с бревном Каэде не хочется. Поэтому где-то в начале первого акта она многозначительно шепчет Шуичи: — Будешь бекать — поцелую. Сайхара полукраснеет и смотрит на неё с эдаким укором — мол, что ты, дурочка, от меня хочешь? Но угрозу реально не воспринимает, и поэтому, вновь потерявшись и зажавшись перед переигрывающим Момотой — Тибальтом, получает больной и быстрый поцелуй в губы. Потом, целый час промакивая губы салфеткой, Каэде потирает вновь ушибленный на этот раз сценарием директора затылок и ловит себя на мысли, что Сайхара целуется лучше, чем играет в целом.

***

…В тот же день они встретились. Каэде тогда покупала молоко, и стояла на кассе, зевая и рассматривая себя, с огромным пучком, синяками и растянутой футболкой в витрине. Несмотря на всё ещё огромную ненависть, такой она нравилась себе куда больше. И вдруг — опять он! Упрямо прячет руки в карманы, на застиранный капюшон футболки сыплет дождик. Акамацу испытывает невероятное желание рвануть домой и хотя бы накраситься, чтобы не сильно выглядеть бомжихой. Шуичи, при виде ее, кстати, оживается, и даже предлагает донести тяжёлый в кавычках пакет до дома. Большую часть пути они идут молча, и лишь затем Сайхара замечает в ушах блондинки наушники. — Что слушаешь? Каэде в ответ лишь протягивает левый наушник, повышает громкость и с наслаждением наблюдает за короткой судорогой Сайхары на начале In Bloom. — Круто. — говорит он в конце пути, явно обрадованный тем, что эта пытка вкусами закончилась. — А то. — фыркает Каэде. Секундное молчание. — З-завтра…я могу тебе свою музыку показать. Это приводит Акамацу одновременно и в замешательство и смущение. — Брось, уверена, у тебя там одни артик манкис с нейборхудами. — Это, между прочим, мои любимые группы. — насупился Шуичи и стал похож на милого ёжика, которого они с отцом когда-то нашли на даче и поили молоком. — Ладно, каллега, приду-посмотрим. До завтречка. — улыбается Каэде, отдельно выделяя букву А во втором слове, и щёлкает по носу Шуичи, хихикнув над его короткой паникой. Завтра в плеерах звучат Nightrain с So Cute, а Сайхара впервые постепенно раскрывается и даже снимает эту дурацкую шапочку. Вид у него без неё куда симпатичнее и даже чуть милее. Но это не отменяет его порою безумных глаз и психологических теорий, которыми он мучал Каэде всю дорогу из театра. Акамацу чувствовала, что ещё одно «опровержение» теории бессмертия, и она столкнёт Сайхару под ближайший белый фургон. На виски давили басы Do I Wanna Know? Расстались они вновь у подъезда — и очень некстати. У них завязался разговор, долгая дискуссия, настолько долгая, что пришлось зайти в «падик». А затем Акамацу вполне спокойно обнаружила, что целуется с милым Шуичи уже минут десять. — М-мне домой пора, мама ждёт… Прости. — замечает Шуичи, смотря на Каэде с затуманенной любовью в зелёных глазах. — А, правда? Ну чтож, беги к мамочке. — резко реагирует Акамацу, отпихивает Шуичи и вытаскивает ключ. — Ладно тебе, мы можем завтра ещё поболтать. — обескураженно говорит Шуичи, едва касаясь нежной кожи плеча Акамацу. Каэде думает пару секунд, а затем залепляет испуганному Шуичи пощёчину и уходит домой.

***

На диване, завернувшись в старый мамин плед, Каэде одновременно занимается самобичеванием и жалостью к себе. Акамацу никогда не знала, что такое любить. Она не чувствовала, что отец любил её — это была дружба, крепкая, временами тяжёлая и поучительная. Отец не говорил, что она красивая и не всегда был рядом. Отец не слушал Каэде и не давал много советов. А Шуичи выслушал весь бред и все гипотезы Акамацу. Советов у него было так же много, как и скрытого восхищения при взгляде на Каэде — будь она в тупом розовом платье или в спортивном костюме. Но рядом пока Сайхара не может быть. Возможно, их влечение друг к другу было таким же, как у Ромео и Джульетты? Эти-то виделись лишь раз, но страстно полюбили друг-друга. Но Каэде казалось, что все эти ощущения и чувства нарастали, нарастали и… — Т-тук-тук! Чего дверь не закрываешь? Каэде в два шага пересекает квартирку, хватает железную ложечку для обуви и замирает, увидев на пороге испуганного Шуичи. — Чего?! — Я мороженое принёс… Облепиховое… Прости, я…

***

… — Пх. Получше не было? Или специально пришёл сюда ради того, чтобы тебя пожалели; мол, вот какой ты герой, деньги свои потратил. — ворчит Акамацу, с большим аппетитом поглощая огромные куски. Шуичи лишь продолжает помешивать какао в кастрюльке. — Единственное, какое было. Прости. Каэде вновь фыркает, мол, ожидаемо и очень оправдывающе. А затем чуть ли не смеётся с того факта, что парень, пару дней назад которого она чуть ли не чмырила и бесила, сейчас варит для неё какао. Она отключает наушники, так и не успев дослушать Dark Red. — Пить не буду. — заявляет она, косясь на чёрную жидкость. — Ну хоть попробуй! — Не-а. — хитро отвечает Каэде, чётко следя за реакцией на это, которая не заставляет ждать. Шуичи с видом усталого отца вытаскивает ложечку и, зачерпнув немного сладкого напитка, суёт в рот Акамацу. Та от удивления аж плюётся. — Горячее, придурок! — П-прости… Это ещё больше раздражает Каэде. — Может, хватит за всё извиняться и корчить из себя несчастную жертву? — А может, это тебе хватит ненавидеть себя лишь из-за того, что ты элементарно не осознаёшь, как любить и слишком высоко взыскиваешь с себя? Каэде замирает. «ТЫ ОЧЕНЬ ПЛОХОЙ ПСИХОЛОГ!», мысленно переводит Шуичи «Психолог хуе.» Акамацу. — Прост… Да иди ты, а! Я, з-значит, мороженое ей тащу, утешаю, а меня посылают? — Тебя никто не просил. — заметила Каэде. — Дверь во-он там. Шуичи смотрит на неё, потом на тающее мороженое и лишь фыркает. — Никуда я н-не пойду. — И не иди. — отвечает Каэде с хорошо скрытым облегчением. — Если, конечно, сможешь ещё выдержать меня и мой характер.

***

Будильник отчаянно звенит, и из динамика орёт Mono. Каэде морщится, а затем по ее голой коже бегут мурашки от осознания того, что Шуичи преспокойненько так спит на краю кровати, крепко обвив своими худощавыми руками её талию. Каэде пробегается пальцами по подушке, вслушивается в неровное дыхание Шуичи и незаметно для себя проваливается в густой сон. Во сне она красит прядки в зелёный, и они с Шуичи ходят по странному городу, а директор почему-то сердится на них, двух дураков, шастающих по улицам.

***

— Чего-о-о? Да ты себя слышишь? — кричит на замеревшую Кируми Каэде. — Отстранена от роли? Какого ху… — Так, так, Каэде, спокойно. — говорит Шуичи, чуть ли не оттаскивая Акамацу от стойки для продажи билетов. — Почему, Кируми? Тоджо уныло пожимает плечами. — Мистер Монокум так сказал. Мол, не приходят на репетиции, грубят… — Когда это я грубила? — рассерженно гнёт свою линию Каэде. — …срывают репетиции. — загибает аристократические пальцы Тоджо. — Что-нибудь ещё? А, кстати, просили брелок вернуть. Каэде краснеет, затем белеет и, наконец, швыряет на стойку несчастный ключ. Тут, как назло, из буфета вылетают девчонки. И Цумуги. В том самом розовом платье. Цирк. — Ой, смотрите, вот и наши Ромео с кепкой и Джульетта с сигареткой вылезли из своей пещеры любви! Дайте угадаю, если мальчик будет, Ромео назовёте? Каэде хватает чернильницу и кидает её в пискнувшую Ируму. — Может, и назовем! — Мы пойдём, на премьере будем! — Шуичи чуть ли не насильно уводит за плечи Акамацу, пока весь зал гудит от охов Миу. — Вам забронировать? — сухо интересуется Кируми, и в ответ дверь закрывается.

***

— Сколько ещё?.. — ноет Каэде, пока Шуичи бережно окрашивает последнюю прядку. — Почти.всё! — говорит парень и неожиданно для себя чмокает девушку в нос. Та лишь морщится, но я с явно довольной миной. — Э-эм, Тсу? — Чего? Эй, не называй меня так! — девушка довольно приглаживает мокрые прядки, улыбаясь от уха до уха и прекрасно понимая, что это прозвище — одно из её самых любимых. Выбрав на плеере Pumped Up Kicks, она зевает. — Нам обязательно это делать?.. — робко спрашивает Шуичи. В ответ раздается смешок. — То, что мы хотим сделать, Шуичи, ещё меньшая мера наказания для этого сарая с почти половиной крупного рогатого скота! Будь моя воля, я бы спалила им там всё к… «Хренам.»

***

Вот она, сцена. Каэде с хитрой ухмылкой достаёт дубликат, и на несколько минут они с Шуичи вновь погружаются в мир пудры, блёсток, реквизитов и толстых чёрных тканей. Немногочисленные зрители или спят, или зевают, или напряжены. Цумуги-Джульетта грустно пялится на «мёртвого» Рантаро-Ромео. И тут на сцену ворвались с победным кличем «ГРАНЖ ЖИВОЙ» Каэде с бледным Шуичи. Музыка прерывается, Цумуги замирает, а Акамацу с радостью бросается на соперницу, оседлав её и хлопая по щекам. Шуичи падает на Кайто, Энджи кружится и смеётся, Миу визжит. Немногочисленные зрители или таращатся, или воспринимают эту часть как представление. Наконец, слезнув с Цумуги и заодно вдарив в животы несчастным Рантаро с Корекиё-священником, Каэде хватает Шуичи и под громкий гул голосов они вылетают из ожившего театра. Пробежали они недолго — Шуичи упал чуть ли не на первом километре. Задыхаясь, словно астматик, он укоризненно смотрит на откровенно ржущую Каэде.

***

— Слу-ушай, только сейчас поняла… — Акамацу мешает трубочкой тающий в лимонаде лёд и сдувает плохо прокрасившуюся зелёную прядку. — Круто Миу придумала — Ромео в кепочке и Джульетта с сигареточкой! Хотя я не курю, мама из-за этого преставилась. Шуичи лишь сочувствующе кивает головой. — Она хотела быть актрисой…я поэтому в театр после института пошла… А вот так, мам, твоя дочка спектакли срывает! Парень хихикает. — А ты?.. почему в театр…ну, пошёл? Сайхара мешкается лишь на минуту. — Чтобы, наверное, встретить тебя. … У Каэде была роль Джульетты. И это ещё можно было переварить — как и весь остальной контингент театра, как масляные и нехорошие взгляды директора при виде коротких юбочек. Но что Каэде не выносила — так этот образ сахарной девицы, которая мягче любой трёхслойной туалетной бумаги. А ещё Шуичи Сайхару с ролью Ромео, в которого она была влюблена и который по-особенному, по-своему любил её.