Крест-накрест

- Какой хороший мальчик… Правильно, сюда… Не бойся, мамочке не больно, мамочке хорошо… Да… так… ах… ах... ах… - Нет! – Саске с ужасом подскочил в постели, сердце как сумасшедшее колотилось в груди, норовя выпрыгнуть прямо через сдавившее горло. Учиха пробивала дрожь, липкий, противный пот скатывался по лицу, губы судорожно тряслись, безудержно шепча «нет», - но Саске знал, что отрицание бесполезно: это не кошмар – явь его далёкого прошлого, которое всё ещё с ним. «Мамочка» - она всегда так себя называла, обращаясь к сыновьям, поэтому они о ней думали только этим словом. Они любили её и верили всему, что она скажет, поскольку мамочка была самая замечательная на свете. Красивая, добрая, ласковая, талантливая пианистка и уникально умная женщина вызывала у всех всеобщее восхищение. Она казалась совершенной. Отец доверял ей безоговорочно, он не просто её любил – боготворил. Отец считал себя самым счастливым человеком на земле, имея идеальную жену и двух прекрасных сыновей. Его жизнь походила на сказку, но однажды, когда Саске исполнилось пять лет, мамочка очень серьёзно заболела менингитом. Все сильно за неё переживали, а Саске всё ещё помнил те чувства страха и отчаяния, не покидавшее его до тех пор, пока мамочку не выписали из больницы. Она вернулась внешне здоровой, весёлой, как никогда родной. Жизнь потекла в привычном русле, но тогда ещё никто не знал, что на самом деле они мамочку потеряли. Начиналось всё издалека, невинно, незаметно. Мамочка с видом святой заявила, что отдаст всю свою жизнь сыновьям, чтобы вырастить их достойными людьми. «Улица развращает! - горячо говорила мамочка. – Телевизор и интернет – это зло! Посмотрите, чему они учат наших детей?!» Понимая, что она по большому счёту права, никто не пытался оспорить её слова, только хвалили и ставили в пример. Мамочку, наверное, это вдохновляло, и она продолжала настаивать на своём с ещё большим воодушевлением. Переехать в пригород придумал отец, вроде бы даже сам без всякого давления со стороны жены. Купили уединённый дом с большим садом и зажили тихо и мирно. Мамочка отказалась от прислуги и со всеми домашними обязанностями справлялась с образцовой показательностью. Так же блестяще она занималась воспитанием и обучением сыновей. Саске решили не отдавать в школу, а старшего Итачи забрать из неё, ведь там сквернословящие, драчливые дети, чёрствые, равнодушные, некомпетентные учителя, совершенно отсталая образовательная программа. Мамочка, вне всякого сомнения, могла сыновей всему научить гораздо лучше. Вскоре отец взялся за новое дело, чтобы увеличить благосостояние семьи. Ему так хотелось отблагодарить любимую жену, за всё, что она делает, потому он старался из-за всех сил быть для неё достойным спутником жизни. Почему семейное благополучие перевелось только на деньги, Саске не смог бы ответить. Наверное, такова мужская логика измерять всё материальными ценностями, но так или иначе отец больше и больше загружал себя работой, чаще разъезжал по командировкам, а после фактически переехал обратно в столицу и возвращался домой наездами. Впрочем, такой самоотверженный труд окупился, и семья Учиха из просто обеспеченной превратилась в богатую. Но было ли это в радость? Спустя годы, встав взрослым, Саске точно знал ответ – нет. Место отца было рядом с мамочкой, наверное, он тогда бы заметил, что она больна, и ей во время оказали бы помощь. Кто знает, может быть, они смогли бы мамочку спасти, а заодно и его с Итачи. Шизофрения у мамочки прогрессировала медленно, без ярко выраженных симптомов, болезнь являлась осложнением перенесённого менингита. Шизофрения сделала мамочку очень хитрой и подозрительной, но главное, вызвала бредовые идеи по отношению к сыновьям. Её любовь к ним стала собственнической, она ни с кем не хотела делить своих бесценных мальчиков, свято веря, что только с ней им будет хорошо. Она добивалась своего очень настойчиво, но в тоже время ненавязчиво, используя свой острый ум. В итоге, ей всё удалось, и мамочка осталась один на один со своими драгоценными детьми. Все были счастливы, и ни одна душа не подозревала, какие ужасы ждут впереди, ведь шестилетний Саске и восьмилетний Итачи, ещё не успевшие узнать и понять этот мир, оказались на попечении сумасшедшей женщины. В их доме не имелось ни телевизора, ни компьютера, только один мобильный телефон, постоянно находящийся у мамочки и по которому мальчики разговаривали лишь с отцом. Они даже не выписывали газет и журналов. Более того, мамочка запрещала им гулять на улице и разговаривать с посторонними людьми, случайно заглянувшими к ним в дом, ведь гостей они к себе не приглашали. Мамочка и сама никуда не выходила, предпочитая делать покупки по телефону с доставкой на дом. Они втроём словно жили в тюрьме, но маленькие дети этого не понимали, поскольку им действительно рядом с мамочкой было очень хорошо. Она и на минуту не оставляла их одних, постоянно чему-нибудь занимая, учила, играла, развлекала, целовала, обнимала, ласкала… Когда именно у мамочки проснулся сексуальный интерес к сыновьям, Саске точно не сказал бы, потому что ему теперь помнилось, что он у неё был всегда. Хотя, возможно, они с Итачи в этом плане её и не привлекали, просто, зная на личном опыте насколько приятен секс, она только хотела доставить своим любимым сыновьям удовольствие. Мамочка постоянно целовала, лизала и посасывала маленькие члены, называя их «сладенькими конфетками», засовывала пальчик в попу и водила туда-сюда, слегка массируя, гладила своей обнажённой грудью по телам, разрешала играть с её сосками и трогать везде, сама направляла детские руки к себе в промежность и говорила, как лучше делать. Они довольно скоро привыкли к таким играм, которые стали неотъемлемой частью их жизни, но чем старше становились мальчики, тем больше сюрпризов показывала им мамочка. Итачи созрел к двенадцати годам: у него начались поллюции. Мамочка со счастливым смехом рассматривала мокрые пятна на простыни, а Саске – с тайной завистью, ведь ему тоже очень хотелось скорее вырасти. Спустя день Итачи «попробовал» мамочку, как «взрослый», и хотя у него не особо хорошо получилось, она всё равно его хвалила, не переставая. В этот момент Саске чувствовал обиду и ревность, потому что он не мог так быть с ними. Но мамочка его быстро успокоила ласковыми поцелуями, а после попросила её порадовать и сделать старшему братику приятно, для чего Саске стал сосать «конфетку» Итачи. Мамочка с самого начала добивалась, чтобы мальчики любили друг друга также сильно, как и её саму. Итачи кончил прямо в рот Саске, и в тот раз он впервые попробовал сперму. Нет, она была не сладкой, но её вкус его не оттолкнул, наоборот, почему-то понравился. Возможно, уже тогда пробуждалась его гомосексуальность или всё-таки позже, когда он стал старше, и ему довелось «попробовать» не только мамочку, а ещё и брата в его «волшебную дырочку» (так мамочка называла анальное отверстие), почувствовать член Итачи в себе. Такой секс доставлял гораздо более сильное удовольствие, и даже мамочке Саске старался вставлять в попу, тогда как брат предпочитал брать её спереди. Позднее, наблюдая за Итачи, занимающегося сексом с мамочкой, Саске стал замечать, что ему хотелось, чтобы член брата входил в него, а не в неё. Эти мысли Саске сильно огорчали, он даже стал плакать по ночам, ведь ему ни за что на свете не хотелось обижать любимую мамочку, а он так плохо думал. Мамочка заметила его смятение, легко всё выпытала, а узнав правду, радостно рассмеялась. Она сказала, что Саске особенный, и благодаря этому он всегда сможет доставить удовольствие своему братику, что его сразу успокоило. Она попросила старшего сына чаще «играть» с Саске, и тот без споров уступил, но на самом деле в их идеальных отношениях уже успела зародиться трещина, поскольку Итачи больше нравилось «любить» мамочку. Эта «идиллия» продлилась около года, но она закончилась совершенно неожиданно, когда в самом разгаре «игры» их застал отец. За те годы они привыкли к его постоянному отсутствию, ведь он приезжал редко и ненадолго. Отец всегда заранее предупреждал о своих визитах, потому к его приезду тщательно готовились, как к знаменательному событию. Мамочка убирала дом с ещё большим энтузиазмом, сама ездила по магазинам, а главное учила сыновей: папа много работает, он сильно устаёт, потому ему нельзя мешать отдыхать, а значит не надо ничего рассказывать, только показывать какие они умные и воспитанные мальчики по сравнению с другими детьми. Саске и Итачи слушались мамочку беспрекословно, потому подавали себя с самой лучшей стороны, словно отец был им не родителем, а неким экзаменатором, от оценки которого зависела их судьба. Через два-три дня этот человек снова их покидал, с грустной улыбкой обманывая, что скоро приедет. Они отвечали, что ждут его с нетерпением, но как только отцовский автомобиль исчезал вдалеке, о нём тут же забывалось. Но в тот раз отец им не позвонил, так как впервые за очень долгое время решил сделать большой сюрприз, и всё это на волне эйфории. Отцу удалось заключить очень выгодную сделку, которая вывела его дело на совершенно иной уровень – бизнес элиты. Накупил роскошных подарков, отложил на неделю все встречи, сам сел за руль машины, заранее предвкушая увидеть взволнованно-счастливые лица своих ненаглядных родных, которые, разумеется, будут довольны его внезапным приездом. Именно по этой причине не стал сигналить, чтобы ему открыли ворота, а, воспользовавшись своим ключом, бесшумно отпёр калитку и тихо посмеиваясь, поспешил в дом, не забыв прихватить с собой часть коробок в красочной обёртке. Услышав странный шум в гостиной, не задумываясь, пошёл на звук, но на пороге оторопело замер, увидев прямо на ковре три переплетённых обнажённых тела. Отцу не так давно исполнилось сорок два, но он выглядел моложе своих лет, несмотря на огромные ежедневные нагрузки, которые ему приходилось переносить. Постоянный, преданный и верный мужчина, привыкший считать, что у него идеальная семья, оказался в одночасье уничтожен. Он поседел за секунду и, стремительно бледнея, судорожно вцепился в галстук, пытаясь его сорвать, чтобы стало легче дышать. Перепуганные дети смотрели на него ошарашено и дико, а жена – злобно и ненавидяще. Не зная как, но отец тогда понял, что нужно себя спасать самому, потому нашёл силы вызвать скорую и даже доплести до калитки. С обширным инфарктом его срочно доставили в больницу, но мамочка не поехала следом, лишь заперла двери на все замки и велела плачущим Саске и Итачи идти к себе в комнату. Отец выкарабкался, умри он, неизвестно чем бы всё закончилось, а так он действительно предрешил их судьбу. Пусть от потрясения он так и не оправился до конца жизни, это нисколько не ослабило его волевую решимость. Буквально через двое суток после случившегося в их доме появились представители отца и три бригады скорой помощи. Без всяких объяснений всех троих затолкали в разные машины, невзирая на отчаянное сопротивление, и увезли в неизвестном направлении. Особенно тяжело им удалось справиться с мамочкой, потому что она билась и рвалась к своим мальчикам как одержимая. Саске до сих пор помнил её полный боли и горя голос, зовущей его по имени. Он тоже кидался на санитаров, пробовал драться, но трое крепких мужчин легко справились с тринадцатилетним мальчишкой. Ему вкололи сильнодействующее успокоительное, и он скоро отключился, а когда пришёл в себя, уже находился в изоляторе частной психиатрической лечебницы, из которой ему удалось выйти только спустя два года. Саске лечили долго и упорно, и как он позже узнал, Итачи тоже, но для отца они оба навсегда остались больными извращенцами. Отец так и не смог преодолеть чувства брезгливости и гадливости к собственным сыновьям, хотя старался этого не показывать никому, но Саске и Итачи унаследовали непревзойдённый ум от матери, потому всё прекрасно понимали без слов. Однако отец осознавал, что в его случае поздно начинать всё сначала, а отдавать с таким трудом и жертвами нажитое собственное дело в чужие руки не желал, потому, переступив себя, он забрал старшего Итачи домой и стал постепенно вводить того в курс дела. Саске же отправил в деревню, где по такому случаю купил дом. Отвечать за младшего сына назначил четырёх безоговорочно ему преданных человек, которые выполняли обязанности репетиторов и охранников, и точнее надсмотрщиков. За Саске следили двадцать четыре часа в сутки, контролируя его жизнь буквально пошагово. В школу он так и не пошёл, поскольку отец его стыдился и опасался, что сын его опозорит. В этом случае не могли помочь никакие заверения специалистов, что Саске здоров и адекватен. Отцу проще было держать его взаперти. Саске даже не дозволялось выходить на улицу и общаться с кем-либо, в том числе и с Итачи, да и сам отец никогда не разговаривал с ним напрямую, передавая распоряжения через охранников. Компьютер, правда, Саске купили и разрешили под жёстким надзором пользоваться интернетом, поскольку отец не желал, чтобы сын вырос социально отсталым человеком. По той же причине с Саске постоянно занимались, обучая различным дисциплинам, а также уделяли много времени физкультуре. Только раз в месяц перед Саске открывались ворота собственного дома, когда его отвозили в соседний город на приём к психиатру, у которого он наблюдался. На этом особенно жёстко настаивал отец. Саске никогда не жаловался, не перечил, воспринимая всё как данность, и даже в какой-то степени радовался этим поездкам, поскольку они приносили некоторое разнообразие. И касательно всей своей жизни Саске проявлял истовое послушание, но вовсе не из желания добиться прощения и расположения отца, а от железно внушённой ему мысли, что он попросту не заслуживает иной участи. Себя Саске точно не любил, больше того презирал. В его жизни не оставили места любви, забрав, всё, что у него было, а взамен дали вину, съедающую душу, боль одиночества и голодную тоску. Нигде и ни в чём Саске не находил отдушины, но покорный разум его убеждал, что так и должно быть. Саске настолько сильно отказывался от себя, что не мог себе простить собственное существование, однако намертво втравленные уроки о «правильном» и «неправильном» давали знать, и он никогда не осмелился бы на самоубийство. Такая затворническая, полная лишения жизнь продлилась целых три года, и лишь незадолго до кончины отец немного смягчился и вызвал младшего сына к себе. Предчувствуя близкую смерть, он попытался примириться с детьми, но простил ли отец их на самом деле, навсегда осталось тайной. За ту единственную короткую встречу с отцом Саске не сумел понять человека, подарившего ему жизнь и сделавшую её потом адом. Впрочем, мысли в чём-либо обвинять родителя не возникло, как и не хватило сил попросить прощения лично. Казалось, отец от него ничего и не ждал: безмерно уставший от жизни человек искал только освобождения. Отец попрощался с Саске со словами: «Береги себя», - а после закрыл глаза и жестом отпустил сына, даже не дав ему шанса ответить. На следующий день отца не стало, и лишь после его смерти Саске довелось встретиться с Итачи. Они не виделись целых пять лет, но Саске сразу узнал брата, как и тот его. Находясь на людях, они побоялись друг к другу близко подойти, единственное, что удалось, выдавить из себя сухое приветствие. Итачи держался по-деловому официально, словно малознакомый человек, но Саске чувствовал, что обязательно настанет время, и они обо всём поговорят. Долго ждать не пришлось: поздней ночью брат проскользнул к нему в комнату. Поначалу молча разглядывали друг друга, не решаясь прикоснуться, но когда Саске, не выдержав, заплакал, Итачи его крепко обнял, стиснул, сдавил. Жадно обхватив брата за талию, Саске сжал за его спиной кулаки, ощущая вовсе не радость, а мучительную боль. Тепло родного человека, от которого он успел отвыкнуть, обжигало, но Саске ни за что не хотел Итачи отпускать, потому что тот дрожал в его руках. Услышав всхлип, Саске поднял зарёванное лицо на брата и убедился, что тот действительно плачет. Уткнувшись Итачи в грудь, Саске заплакал ещё сильнее. Они так и уснули в слезах, не разжимая объятий и не сумев сказать друг другу и слова. Разговоры были потом, много разных разговоров, но самое основное оба усели понять в ту ночь: они по-прежнему в глубине души оставались маленькими детьми, которые страшно боялись жить. Однако оба всегда умели показывать себя с лучшей стороны, потому внешне держались уверено-спокойно. Особенно хорошо это удавалась Итачи, поскольку, как отцовского преемника, его лучше социально адаптировали, нежели Саске, хотя в целом жизнь обоих протекала схоже. Итачи также жёстко контролировали, предоставляя свободу действий лишь в необходимых для того случаях, которые планомерно увеличивались, по мере ухудшения состояния здоровья отца. В целом, это очень пошло на пользу, потому как Итачи научился успешно управлять семейным бизнесом и чувствовал себя в этой сфере «как рыба в воде». Но вся его самостоятельность на том и заканчивалась, поскольку Итачи совершенно не представлял, что ему делать с личной жизнью, которой, по сути, у него до сих пор не было. Саске ничем не мог помочь брату, так как в первую очередь сам нуждался в подсказках, однако никто больше не спешил управлять его жизнью, как и руководить Итачи. Осознание того, что они теперь главные и сами себе хозяева, приходило медленно, потому на первых парах оба вели жизнь образцово выдрессированных марионеток. На людях держались отстранённо, почти не разговаривали, только по существу, редко когда вместе обедали и ужинали, в основном встречаясь за столом во время завтрака, да и вообще старались показать равнодушное отношение друг к другу. Вероятно, оба подсознательно боялись общественного осуждения, до конца не понимая, что даже если между ними снова возникла бы эта противоестественная связь, никто не посмел бы сказать и слова против. Хотя опасаться подобного никому не стоило, в том числе и отцу, но он не дал возможность сыновьям объясниться, не пытался их понять, только исправлял, искоренял, пресекал, а спроси их напрямую, что они теперь чувствуют друг к другу, оба ответили бы, не сговариваясь: «Мы – братья». Тогда все страхи сразу отпали бы, ведь сейчас и Саске, и Итачи, полностью осознавая произошедшее, знали наверняка, что между ними никогда не существовало физического влечения, и сложись всё иначе, не попади они под нездоровое влияние матери, эта интимная связь ни за что не случилась бы. Впрочем, данную тему они никогда не обсуждали, как и не говорили о матери. Ещё находясь в психиатрической клинике, Саске получил известие о её смерти. Он долго плакал, желая умереть вместе с ней, но эта была не тоска по ушедшему бесконечно дорогому и любимому человеку, не боль потери, а ужасающее чувство покинутости, ведь она ушла, оставив его один на один с неразрешимыми проблемами. Причиной смерти стала сердечная недостаточность, больше доктор ему ничего не добавил, словно подводя точку – всё. Саске не просился на похороны, и вовсе не из-за знания, что ему не позволят, нет, он просто не хотел видеть мать даже мёртвой, потому что больше не понимал, что он к ней чувствует. С одной стороны, она любила его, никогда не обижала, ни разу не довела до слёз, не мучила, не заставляла страдать, но, с другой стороны, многие её действия оказались форменным злом, мать в безумии далеко перешагнула ту опасную черту, которую не дозволялось переступать никому из людей. Слишком болезненные, покрытые грязью воспоминания оба брата держали при себе, но однажды с таким трудом установленное равновесие пошатнулось: Итачи, перебирая деловые бумаги отца, случайно наткнулся на счета одной частной психиатрической лечебницы и с потрясением узнал, что у них содержится их мать. Не в состоянии брать такую ответственность на себя, Итачи поспешил обо всём рассказать Саске. Растерянные, напуганные они изучали документы, не имея ни малейшего представления, что теперь делать. Лишь спустя неделю, досконально изучив все бумаги, Итачи, в присутствии Саске, решился на звонок в клинику. Главврач говорил очень вежливо, но Саске, слышащему разговор через громкую связь, без конца чудилось, что над ними тонко насмехаются. Саске стискивал руки, кусал нижнюю губу, еле себя сдерживая, чтобы не завыть. Он сам не понимал причину такой паники, ведь заблаговременно к звонку готовился, но на проверку оказалось, что эта страница его прошлого, так и не была перевёрнута, и он всё ещё её обречённо читал, не в силах оторвать глаз. Главврач сообщил, что состояние матери только ухудшалось с годами и на тот момент, когда она поступила к ним в клинику, помочь ей уже не могли. Доктор не давал никаких рекомендаций, касательно того, стоит ли её навещать, предпочитая оставить решение за ними. Саске и Итачи долго колебались, осторожно обсуждали это между собой, но желание увидеть некогда такую родную и любимую мамочку пересилило, и через две недели после того памятного разговора, взяв такси, они отправились в лечебницу. Идя по больничному коридору в сопровождении врача, Саске чувствовал всё нарастающие волнение и страх. Он понятия не имел, что нужно сказать в такой важный момент, не обнадёжил и доктор, прямолинейно заявивший, что не может предсказать реакцию матери на их вторжение. Коротко врач пояснил, что последние два года больная увлекалась католицизмом и воображала себя монахиней в монастыре. Из слов доктора выходило, что несчастная мать совершенно потеряла связь с реальностью. Саске боялся спрашивать, вспоминали ли она о них, а доктор не проявлял инициативу в разговоре, выдавая лишь скупые факты. У палаты Саске на секунду замер, тревожно переглянулся с братом, но, отметя все сомнения, заставил себя войти. Перед иконой «Мадонны с младенцем» стояла на коленях болезненно худая с измождённым лицом женщина в простой больничной рубашке и косынке на голове и истово молилась вслух. Она не повернулась на звук открываемой двери, только молитвы стала читать громче. Саске на нетвёрдых ногах застыл на пороге, он с жадностью всматривался в лицо матери, пытаясь узнать, но не находил вообще ничего общего с тем образом, который хранился в памяти. Саске совершенно не знал эту женщину. Чувствуя, как комок подкатывает к горлу, Саске сглотнул, глаза защипало, рука потянулась к вороту рубашки, чтобы ослабить галстук. Сейчас Саске подавляли ощущения крайней неуверенности и беспомощности, от которых банально хотелось сбежать, но он заставил себя стоять, где стоял, и слушать страстный, неистовый голос, обращённый к Богу. Более пяти минут мать молилась, не переставая, а после ещё долго кланялась иконе, касаясь лбом пола. Наконец, она поднялась и перевела подозрительный взгляд на гостей. - Микото-сан, к вам посетители, - спокойно сказал доктор. Мать быстро на него посмотрела и принялась недоверчиво изучать Саске и Итачи. Она подошла к ним вплотную и переводила напряжённый взгляд с одного на другого. Её глаза казались на удивление ясными, но Саске по-прежнему не узнавал мамочку. - Это ваши сыновья, - мягко пояснил врач. При этих словах мать встрепенулась, прожгла его взглядом и с новым выражение на лице уставилась на своих детей. - Мама… - неуверенно позвал Итачи, но она неожиданно сильно его ударила по губам. - Святотатство! – мать трясло от гнева. – Я – непорочная божья невеста! Клеветники! Осквернители! – горячилась всё сильнее. – Я принадлежу одному Богу! У меня нет никаких сыновей! Мерзкие твари, за ваше богохульство вы сгорите в аду!.. - Вам лучше выйти, - вмешался доктор, вызывая санитаров. – Микото-сан, успокойтесь… Саске не стал дослушивать тот град оскорблений, которыми их осыпала мать, быстро покидая палату. Мамочка их не помнила! Мамочка от них отказалась! Саске давили рыдания, но он кое-как сдерживался, не желая показывать посторонним свою боль. По больничным коридорам они с Итачи едва ли не бежали, стремясь как можно быстрее покинуть это страшное место. Зная, что за воротами их ждёт такси, где придётся объясняться с водителем, оба свернули за угол и углубились в сад на территории клиники, предназначенный для прогулок пациентов. К счастью, сейчас был «тихий час», потому в саду они оказались одни. Дойдя до ближайшей скамейки, Саске, обессиленный, рухнул на неё, и, когда сел Итачи, уткнулся тому в плечо и разревелся как маленький. О том, что старший брат тоже плачет, Саске тогда не думал, слишком глубоко погрузившись в собственное горе. Они не считали времени, сколько там просидели, но успокоение пришло незаметно и само по себе. Вместе с ним пришло и понимание поступка отца, назвавшего мать мёртвой. Она действительно их покинула безвозвратно, пусть её тело и оставалось живым. Больше они к матери не ездили и даже не обсуждали тот злополучный визит, выбивший их из колеи на очень долгое время. Саске стал забитым, притихшим, совершенно безынициативным, ожидающим команд и готовым подчиняться, однако Итачи не был тем человеком, который мог бы им управлять. Сам не умея справляться с проблемами, старший брат, чтобы сбежать от реальности, углубился в работу и, не придумав ничего более умного, как помочь Саске, решил того подключить к управлению компанией. Саске не сопротивлялся, и, надо сказать, работа подействовала на него стимулирующее, едва ли не целиком заполнив образовавшуюся в душе пустоту. Многогранный, сложный и противоречивый мир бизнеса, казался таким простым и понятным, доступно-лёгким, что Саске всё сильнее увлекался делами, чувствуя, как в нём постепенно зарождается уверенность в собственных силах. О личной жизни и Саске, и Итачи старались не думать, вероятно, в глубине души поверив, что они не имеют на неё никакого права. Оба тогда не понимали, что они по-прежнему топчутся на одном месте, не осмеливаясь сделать шаг вперёд. Мать пережила отца всего на семь месяцев. Она умерла во сне с блаженной улыбкой, навсегда застывшей на её лице. Вскрытие проводить не стали, поскольку уже несколько лет Микото страдала сердечной недостаточностью, так что, скорее всего, причина крылась именно в этом. На похоронах присутствовали только Саске и Итачи, решившие обойтись без какой-либо церемонии, так как оба хотели избежать огласки. Тело матери кремировали, а прах был развеян на берегу красивого озера недалеко от психиатрической лечебницы, где она провела свои последние годы. Ни Саске, ни Итачи не желали связывать себя с материнской могилой, чувствуя, что посещать её им будет слишком трудно и болезненно. Лишь после успокоения матери, оба наконец-то чётко осознали, что действительно всё, оглядываться больше некуда, а, значит, пришло самое время двигаться дальше. Как именно выстраивать свою собственную жизнь, братья Учиха очень смутно представляли, но нашлись вещи, настолько им мешавшие, избавиться от которых напрашивался единственный выход, потому, оттолкнувшись от этой затеи, оба примерно поняли, в каком направлении им идти. Сначала продали отцовский особняк, сильно напоминающий им тюрьму, где они не провели ни одной счастливой минуты. Переехали жить в комфортную двухэтажную квартиру в престижном районе. Официально Саске занял второй этаж, а Итачи первый, но на деле свободное время проводили вместе и, порой, поддавшись тоске, укладывались спать в одну кровать. Поскольку мать научила их вести домашнее хозяйство, от прислуги дружно отказались, а получив водительские права, сами сели за руль. Вот такими простыми действиями они доказывали себе собственную состоятельность и независимость, однако оба неосознанно сторонились людей, опасаясь их пускать в личное пространство, потому не сумели завести никаких отношений, в том числе и дружеских. Большую часть времени Саске, как и брат, тратил на работу, по-настоящему чувствуя себя уверенным только в своём кабинете. Там он не боялся ничего, потому что наверняка освоил все ходы и выходы. Репутацию финансовых «акул» они с Итачи заработали довольно скоро, хотя никогда не вели дела жестоко и бескомпромиссно. Со смерти отца незаметно прошло четыре года, за которые не случилось никаких кардинальных перемен, жизнь шла своим чередом, не обещая больше потрясений. Саске это устраивало, поскольку за свои двадцать два он успел повидать всякое, так что впечатлений более чем хватало. Жить и работать с Итачи ему нравилось, так как между ними всегда существовали полное взаимопонимание и искренняя братская привязанность. Саске доверял старшему брату безоговорочно, но не был с ним откровенен до конца. Самую большую свою тайну Саске ни за что никому не открыл бы, потому как на личном опыте убедился, насколько сильно люди ненавидели тех, кто от них отличался. Вряд ли бы, конечно, Итачи осудил его за гомосексуальность, но Саске было достаточно того, что он осуждал себя сам. С возрастом влечение к представителям своего пола не прошло, только усилилось, став окончательным. Саске возбуждали красивые парни, смотрящие на него с рекламных плакатов, вызывая бесконтрольное желание, которое в нём никак не откликалось даже при виде обнажённого женского тела, отображённого в самой эротичной позе. Целенаправленный просмотр порнофильмом с гетеросексуальными контактами, не дал ровным счётом ничего. Саске банально испытывал скуку, но он заставлял себя смотреть, хотя понимал, насколько подобное занятие греховно, но куда греховней ему казалось мужчине любить мужчину, потому таким нехитрым способом он пытался себя перевоспитать. Тринадцатилетним подростком, попавшись на инцесте, Саске в полной мере вкусил наказание за свои аморальные деяния. Тогда его гомосексуальные предпочтения удалось скрыть, а Саске оказался достаточно умён и, быстро сообразив, не стал этот факт афишировать. Если бы отец узнал, что его сын, ко всему прочему, ещё и гомосексуалист, Саске вряд ли бы выпустили из клиники, во всяком случае, ему в это верилось. Однако вовсе не боязнь предполагаемого наказания заставляла Саске хранить свою сексуальную ориентацию в секрете, а невыносимое желание стать нормальным, хотя Учиха знал, что гомосексуальность Всемирной Организацией Здравоохранения не признавалась психическим расстройством, потому и не подлежала коррекции. Мнение авторитетных учёных для него роли не играло, потому как он видел, что большинство людей к гомосексуалам относилось с той или иной степенью предубеждения, называя извращенцами, а этого клейма Саске старался избежать всеми силами. Умом понимая, что ему всё же не удастся исправить своё половое влечение, Саске нашёл другой компромисс: отказаться от секса, и даже запретил себе думать о самоудовлетворении. Саске действительно обладал сильной волей, поэтому и смог перенести все те невзгоды, которые ему преподнесла жизнь, но собственному телу его волевая решимость проиграла. Саске сопротивлялся до последнего: просыпаясь с утренней эрекцией, упрямо шёл в душ и обкатывал себя ледяной водой, отказался не только от просмотра фильмов и фотографий с эротическим содержанием, но и от чтения литературы в этом направлении, ловя себя на том, что снова разглядывает красивого парня с рекламного постера, принимал самонаказание в виде дополнительных занятий физкультурой. Всё казалось упорядоченным и окончательным, но однажды Саске, желая смыть возбуждение холодным душем, невольно тронул пульсирующий член и не смог остановиться, пока не кончил. Получив невероятное удовольствие, тело с непереносимой жадностью требовало наслаждения. Саске уступал поэтапно, но верно, с мыслями о собственной испорченности. Он презирал себя за беспомощность, ненавидел свои постыдные желания, бравшие над ним вверх, потому после оргазма его всегда мучила совесть, уколы которой стали нестерпимо болезненными после того, как Саске во время мастурбации начал ласкать анус. Произошло это как будто естественно: пальцы непроизвольно соскользнули с яичек и проникли внутрь. Утопая в безумной агонии удовольствия, Саске забыл обо всём на свете, но когда после оргазма прошло помутнение рассудка, он едва не удавился от отвращения к себе. В тот раз он себе поклялся, что такого никогда больше не допустит, очень долго терпел, не позволяя к себе прикоснуться, но стоило ему решить, что всё позади, и урок освоен, как всё повторилось. «Самый последний раз», - так убеждал себя Саске, принимая поражение во время мастурбации. Находя в этом самовнушении своеобразный компромисс, он с нетерпением открывался наслаждению и ласкал свой анус так, словно действительно больше не собирался подобного делать. В такие моменты Саске на самом деле верил, что сдержит слово, но после очередного своего «провала» он неожиданно решил – хватит. Саске подумал, что если его тело настолько упрямо и не поддаётся уговорам, надо его наказать, потому, взяв со стола нож для разрезания бумаги, нанёс себе порез на внутренней стороне бедра. Было больно ранить чувствительную кожу, а также Саске понимал, что останется шрам, но он всё воспринял, как справедливое возмездие за его грех. Он не посмел заниматься самоудовлетворением до тех пор, пока порез не зажил, и когда разрешил себе получить наслаждение, во время ласк целенаправленно касался шрама, служащего предупреждением. И всё-таки этого оказалось недостаточно, потому появился ещё один шрам, а потом и ещё один. Десять на левом бедре. Саске всегда считал эти тонкие полоски, принимая гигиенические процедуры. В голове царила сумятица и сплошные противоречия, и, вероятно, поддавшись им, Саске принял решение, нанести столько же шрамов на правом бедре, максимально оттянув их появление, однако ему понадобилось всего три месяца, чтобы «достигнуть симметрии», и только тогда Учиха окончательно сдался и признал, что этот способ ему не помогает. Смирение принесло долгожданное прощение, и Саске почти перестал беспокоиться по данному поводу, потому старался избегать самоистязания. Наверное, он слишком расслабился, принимая как должное свою «ненормальность», поэтому и не смог во время остановиться, и совершил реально безумный поступок, купив секс-игрушки. Искусственный член среднего размера, силиконовый плаг и анальные шарики Саске заказал по интернету. Он воровато оглядывался, делая покупки, хотя дома находился совершенно один. Две недели назад Итачи улетел в Америку, открывать там филиал их фирмы. По предварительным подсчётам дела должны были его занять на несколько месяцев, и такая длительная разлука пугала обоих, однако, поразмыслив, решили, что упустить прекрасную возможность вывести свой бизнес на мировой уровень они не имели никакого права, ведь работа – единственное, что их держало на плаву. Созванивались каждый день и не один раз, но этого общения Саске было недостаточно. Он скучал по брату, однако тоскливые мысли держал при себе, чтобы не расстраивать Итачи сильнее. Чтобы заглушить крики одиночества, Саске дольше задерживался на работе, придумывая новые дела, но свободное время всё равно оставалось, и в пустой квартире оно казалось удушающе-долгим. Саске не любил оставаться один на один с собой, поскольку в такие моменты на ум приходили терзающие мысли, вгрызающиеся в мозг с остервенением и не дающие ни минуты отдыха, поэтому он старался себя чем-нибудь загрузить, чтобы не оставалось времени думать. Ежедневно занимался уборкой всей квартиры, ходил в магазины далеко от дома, готовил себе что-нибудь сложное, требующее много усилий, и, конечно, ухаживал за комнатными растениями. Любовь к цветам они с Итачи унаследовали от матери, потому их жильё буквально утопало в зелени. Старшему брату нравились растения, трудные в уходе, а Саске любил кактусы. Этот колючий непокорный цветок, ему напоминал самого себя. На своём этаже Саске развёл кактусы самых разных видов, он любовался ими ежедневно, но один из цветов был у него на особом счету. Этот кактус подарил Саске брат года три назад, несуразный, можно сказать некрасивый в эстетическом смысле слова, он напоминал корявую фигуру человека. Саске поставил кактус на компьютерный столик, но вовсе не для того, чтобы сделать приятное брату. Цветок ему попросту понравился, неизвестно чем зацепив. И вот именно этот любимец, не с того не с сего, стал подгнивать у корня, чем сильно расстроил хозяина. Заметив неладное с цветком, Саске сразу же спохватился и принялся изучать специальную литературу, которую они с братом регулярно приобретали, но энциклопедии и справочники ему не подсказали ответ. Те рекомендации, что они давали, не действовали, тогда Саске обратился за помощью к всесильному интернету. Он облазил всевозможные сайты цветоводов, заглядывал на их форумы, не участвуя в обсуждении, собирая информацию едва ли не по крупицам. Теперь, казалось, что Саске знал о кактусах буквально всё, но чтобы он не предпринимал, его любимый цветок не хотел жить. В расстроенных чувствах Саске снова шарил по сети, пытаясь хоть что-нибудь разузнать, открывая все ссылки подряд, так он случайно наткнулся на некоего пользователя, зарегистрировавшегося на одном из ресурсов под акуантом «Кактус» и выдающего себя за гомосексуала. Именно в его блоге Саске и увидел рекламу секс-шопа, предлагающего широкий ассортимент игрушек любителям анального секса. Первым порывом было немедленно закрыть окно, но фотография искусственного члена в натуральную величину приковала взгляд Саске, и он так и не щёлкнул мышкой. Он досконально изучил блог Кактуса с жадным любопытством, поскольку впервые сталкивался с человеком одной с ним ориентации, заявляющим об этом открыто и без всякой боязни. Однако внимательное прочтение записей натолкнуло Саске на мысль, что Кактус – виртуальная личность. Проанализировав манеру ведения блога, Саске решил, что, скорее всего, его хозяин – старшеклассница, любительница яоя. С очевидной детской бравадой, нарочитой развязностью и грубостью звучало большинство заявлений, потому относится к ним всерьёз, Саске не мог, как и к тем, кто подыгрывал этой девочке, отвечая в комментариях. Испытывая заметное разочарование, Саске решил, что больше не будет читать такие провокационные блоги, поскольку шансы увидеть в них реальное отображение жизни геев были крайне ничтожны, а забивать голову детскими фантазиями не хотелось. Однако ссылку рекламы секс-шопа Саске сохранил и через некоторое время осмелился по ней пройти. Причиной такого безрассудства стала горечь от потери любимого растения, которое погибло, невзирая на все усилия Саске. Выбрасывая цветок, он чувствовал неприятный осадок на душе, будящий в нём тревожность. Мысли потекли тёмные, навевая мрачные ассоциации с собственной жизнью. Саске попытался отвлечься чтением высокоинтеллектуальной литературы, но не сумел понять и строчки, поскольку всё время думал о другом. Отложив книгу в сторону, Саске долго бездумно щёлкал телевизор, но не находил ничего интересного. На одном из каналов он, будто по заказу, наткнулся на эпизод, в котором молодая женщина выбирала себе вибратор в секс-шопе. Неожиданно момент зацепил, и Саске досмотрел фильм до конца, хотя кино ему не понравилось из-за невнятного и затянутого сюжета, впрочем, главная героиня, метания которой он не понял, его озадачила. Та свобода, с которой она рассуждала о сексе, меняла партнёров, не стеснялась удовлетворять себя секс-игрушками, опьяняла. Саске ловил себя на мысли, что мечтает точно также относиться к данным вопросам просто и легко, воспринимая их как естественную и неотъемлемую часть жизни. Последние несколько дней Саске «не опускался» до мастурбации, потому подавляемое возбуждение давало о себе знать. Впечатления от фильма наложились на собственные неконтролируемые желания, и Саске отдался зову природы. Пройдя по запретной ссылке, он поначалу только разглядывал весь ассортимент, после дрочил, невольно примеряя игрушки на себя, но кончив пару раз остановился. Воцарившееся внутри умиротворяющее опустошение хотелось чувствовать всегда, потому Саске утратил всяческий самоконтроль. Внезапная идея купить несколько наиболее заинтересовавших вещей, совсем как та женщина из фильма, не показалась отталкивающей, но уверенности стоять до конца не хватило. Отправляя заказ, Саске жутко нервничал, постоянно оглядывался, ёрзал, чувствуя всё нарастающий страх и вину. Ему постоянно мерещилось, что за спиной стоит суровая тень отца, и смотрит на него с крайним осуждением, потому он шептал в пустоту: «Прости…», - но продолжал делать, что делал. Саске мало спал в ту ночь, мучимый угрызениями совести, и только утром пришло некое подобие облегчения с мыслью: «От этого никому плохо не будет», - однако он не спешил ей верить, потому злополучную посылку надёжно спрятал в тайник. Поскольку у Итачи не водилось привычки рыться в личных вещах брата, да и к тому же его вообще не было в стране, Саске скрывал все те вещи сам от себя и целых два дня не решался к ним прикоснуться. После, обманываясь словами, что только посмотрит, достал «секс-игрушки» из ящика и совершенно не понял, как «заигрался». Саске опробовал всё, но так и не смог определить, что лучше. С идеей узнать ответ потом, он заснул, не сходив в душ, и утром его ожидала кошмарная побудка, пожалуй, худшая за всю жизнь. Брезгливо глядя на засохшую сперму, обильно покрывающую тело, простыни и пресловутые игрушки, Саске со всей отчётливой ясностью ненавидел себя. Именно в такие моменты у него появлялись спонтанные, но завершённые мысли понести наказание, потому Саске объявил себе приговор: голодать три дня и сутки не пить воды. Возмущенное тело тут же ответило бурчание в животе, а во рту стремительно пересохло, но Саске со злорадством вслух проговорил: «Так тебе и надо», - будто эта плоть ему вовсе и не принадлежала. Саске собирался на работу по-деловому взвешено, не позволяя лишних движений и прокручивая в голове план сегодняшнего дня. Помимо обычных дел его ожидало интервью, и хотя Саске крайне неохотно общался с прессой, этой настырной девице – Харуно Сакуре – пришлось ответить положительно. Упрямая журналистка, пишущая для нового делового еженедельника «Коноха», ещё малорастиражированного, но лихо набирающего обороты, донимала Саске звонками ежедневно, до тех пор пока он не сдался. На интервью и фотосессию Саске выделил полчаса перед обедом. Харуно не ликовала, заполучив самого вице-президента крупнейшей в стране фирмы «Шаринган», ведя телефонный разговор чётко и по существу, внушая тем самым невольное к ней уважение. Журналистка сдержано поблагодарила его за сотрудничество и уведомила, что на встречу вместе с ней приедет фотограф, имя которого Саске не удосужился запоминать. Харуно с фотографом появились в строго назначенное время. Не ожидая никаких сюрпризов, Саске чувствовал себя невозмутимо и уверенно, хотя его беспокоили жажда и голод. Секретарь доложила о приходе посетителей, дав распоряжение впустить, Саске стал подниматься навстречу гостям. Красивая девушка с экспрессивно розовыми волосами, произвела сильное впечатление, но он тут же забыл о её существовании, стоило ему взглянуть на фотографа. Саске уселся обратно в кресло, глупо кашлянул вместо приветствия и совершено по-идиотски сказал: «Я – Саске», - не сводя ошеломлённого взгляда с вошедшего парня. Тот покорил его за долю секунды. - Узумаки Наруто, - представился фотограф, ослепив Саске щедрой улыбкой. Учиха в ответ зачем-то кивнул и нелепо добавил: - Ага. После зависла неловкая пауза, которую громким кхеканьем развеяла Харуно. Саске перевёл на неё непонимающий взгляд, не соображая, кто она такая и что от него хочет. - Учиха-сан, преступим к интервью? – с лёгкой полуулыбкой предложила Харуно, и Саске машинально согласился, хотя в этот момент уже ничего не осознавал. Что было дальше, он помнил смутно, однако догадывался, что вёл себя как последний кретин. Отвечал на вопросы односложно и невпопад, постоянно заикаясь и сбиваясь с мысли, всё время переводил взгляд на Узумаки и таращился на него с видом недоумка, а когда их глаза встречались, Саске поспешно отворачивался, покрываясь багровыми пятнами, во время фотосъёмки заливался стыдливым румянцем, думая только о том, что сейчас Наруто сморит на него через объектив и ощущая приливы жара в паху. В общем, всё прошло, хуже не придумаешь. В конце беседы Харуно его вежливо поблагодарила, ничем не выказывая своего недоумения, и будь Саске в адекватном состоянии, он непременно похвалил бы журналистку за её профессионализм, а так он только смог сухо кивнуть. - До свидания, - попрощался с ним Узумаки, мягко улыбнувшись. Саске чуть не завизжал от восторга, так ему понравилась чувственность в голосе Наруто, обращённая к нему. Губы растянула счастливая улыбка, Саске едва не ляпнул: «До встречи», - но во время остановился, впрочем, в ответ он снова глупо вставил: - Ага. Уходя, Наруто очень внимательно на него посмотрел, даруя этим взглядом неописуемое удовольствие. Когда за посетителями закрылась дверь, Саске схватился за голову, чувствуя сильную дрожь во всём теле и невыносимо-сладкое возбуждение. Он тихо простонал и, не ведая, что творит, страстно взмолился: «Господи, прошу, подари мне его, ради всего святого…»