Альтерак

Еще две недели. Мутные и тяжелые, как будто она снова провалилась в неясный то ли сон, то ли видение — как год назад. Тихие, пустые дни, когда ничего не происходило: почему-то патруль совершил только еще одну вылазку, все остальное время продолжая оставаться лагере. И Тоамне даже в голову не приходило поинтересоваться о причине. Шаманка чувствовала одуряющее равнодушие ко всему, что происходило вокруг, даже к самой себе. Две бесконечные недели, сливающиеся в один день, а потом она свалилась в обморок в казарме: из-за дыма и духоты, которых прежде совсем не замечала. Женщину подхватил один из орков, но упала она неудачно, задев рукой раскаленную жаровню. Боль сразу привела шаманку в чувство, так, что она даже не была уверена: теряла сознание, или просто потемнело в глазах. Как бы там ни было, с ожогом пришлось идти в лазарет, еще относительно пустой в самом начале зимы. Ее встретил Дорак, удивленно вскинувший брови. — Тебя как угораздило? — Голова закружилась, — рассеянно отозвалась Тоамна. Орк покачал головой, и шаманка догадывалась, о чем он думал: нужно постараться, чтобы покалечиться, даже не выходя из деревни. Впрочем, мысли свои лекарь держал при себе. Он жестом указал ей сесть и осторожно обработал два длинных ожога прохладной мазью, от резкого травяного запаха которого женщина глухо раскашлялась. Дорак несколько секунд внимательно, задумчиво изучал лицо троллихи, оторвавшись от своего занятия. Потом опустил взгляд, закрыл смазанные ожоги мягкой тканью и, уверенными движениями накладывая повязку, спокойно спросил: — Какой месяц? Тоамна вздрогнула, машинально прижав ладонь к животу: нет, глупости, еще не заметно, лекарь просто понял, почувствовал или вовсе предположил. В конце концов, в лазарете не только выхаживали раненых. Орк улыбнулся, проследив за ее жестом: ему нужен был не ответ, а подтверждение догадки. Шаманка отвернулась, раздосадованная его проницательностью и тем, что мужчина застал ее врасплох; сдерживаясь, чтобы вовсе не отстраниться. Какое ему дело… — Это казарма, — лекарь закончил с повязкой, выпрямился и говорил, как будто бы ни к кому не обращаясь. — А что будет, если вместо жаровни окажется чей-нибудь меч? Женщина по-прежнему насуплено молчала, а Дорак продолжил, как ни в чем не бывало, откладывая немного мази в отдельную банку: — Возьми с собой. Вечером повязку снимешь, намажешь — и можно больше не завязывать, так заживет. Все заживет в свое время. Шаманка вскинула глаза, но уже он отвернулся, чтобы собрать пузырьки и бинты. Тоамна почти вылетела из лазарета, не обращая внимания на саднящий под повязкой ожог. О чем она думала, духи, о чем она вообще думала?! Дорак прав: это мог оказаться и меч, да все, что угодно — ей стоило бы покрепче приложиться, чтобы прийти в себя! Если упорно идти не по своей дороге, рано или поздно оступишься, и слава предкам, что она провела последние дни в лагере. Болезненное оцепенение схлынуло, сломалось, как лед, уступив место горячей, порывистой решительности. Год назад она могла позволить себе ни о чем не задумываясь, проваливаться в забытье боев, год назад она могла позволить себе даже умереть здесь. И, наверное, где-то в глубине души Тоамна всегда думала, что именно за этим она и пришла на Альтерак. Она ни на что не надеялась, сама не знала, чего ищет, но духи снежной долины все решили за нее. «Ты и есть часть чего-то», — Зан’Дар не дал ей ответов, она должна отыскать их сама, ведь только тогда они будут иметь смысл. Но шаман заставил ее задуматься над вопросами, и, пожалуй, это было самым ценным, самым важным даром из всех, что он мог ей дать. Почти самым важным… «Прости, — с нежностью подумала Тоамна. — Сейчас еще действительно не время. Если на то будет воля духов, когда оно наступит — ты снова будешь рядом». Серебряный браслет переплелся с другими нитями на ее запястье, а значит, он отыщет ее на любой дороге. Если захочет. Поэтому можно уходить без опаски, прощаться с прекрасным, суровым Альтераком, который Тоамна искренне полюбила, и который в ответ принял ее. И все же ее место — не здесь. Долг перед Ордой, перед Вождем, который шаманка так хотела отдать, пожалуй, заплачен сполна. И теперь ее главный долг — перед собственной кровью. Она сама слишком хорошо знает, каково это: не иметь настоящей семьи, какую это оставляет пустоту внутри. Какой чудовищной глубины бывает пропасть между тобой и твоим наследием, как мучительно и порой страшно может быть возвращение к собственным корням. На самом деле они оба это знают, оба этого хлебнули, каждый по-своему, и Зан’Дар справился, конечно, куда лучше — но это лишь означает, что и шаманке подобное по силам. Некуда идти? Ерунда. У нее впереди дорога к себе самой. Быть может, самая длинная и трудная из всех, что ей довелось пройти.