Разумовскому можно всё

Гром садится на маршрутку: от участка и прямо в хандру. В автобусах всегда духота, всегда грусть, кажется, что ты отстранен от всего мира, что тебя посадили в странную тюрьму. Поэтому Игорь с радостью выходит на одну остановку раньше своей, с наслаждением вдыхает холодный и влажный воздух Питера, поправляет привычную фуражку и быстрыми шагами идет к своей высотке. На подходе к подъезду звонит телефон. К этому времени начинается дождь, и Гром успевает насквозь промокнуть в этой косой гадости, сыплющейся с неба. Игорь достает телефон, криво улыбается, глядя на имя звонящего, отвечает. - Игорь, ты где? - Уже подхожу, Сереж. - Так иди давай скорее, я напек блинов. Насколько они съедобные, сказать не могу, не пробовал еще. Так что если через пять минут не подойдешь, выкину на помойку. Игорь бросает трубку и идет, и ему не важны сорванные сроки по расследованию, ему плевать на то, что Сережа снова пробрался в его квартиру, используя отмычку. Он не знает, что с ним происходит: почему от вида Сережи разум плывет, и он не может думать о деле, почему так тянет рассказывать армейские анекдоты десятилетней давности, лишь бы Разумовский смеялся. И смех его вовсе не звонкий, как пишут романтичные идиоты, обычный смех, вот только без него, как без наркоты, долго не протянешь, да и подсаживаешься с первого раза. Лифт, как обычно, сломан, так что Игорь по старинке взбирается по лестнице, почти не запыхался, погони за преступниками дают свои плоды. Звонит в дверь, отгоняет мысли о том, как же это приятно, когда кто-то ждет, звонит, печет блины, пусть они и отвратительные на вкус, потому что Сережа готовить не умеет от слова "совсем". Отгоняет, потому что не дело это, майору полиции надевать розовые очки, через них плохо видно всех тех сволочей, которые грабят банки и убивают людей пачками, исключительно для коллекции вырезая им глаза. Он не знает, почему, но, кажется, готов бросить работу по единому слову Сережи. Вот только тот ничего не говорит по этому поводу, только просит быть осторожнее, когда в очередной раз обрабатывает его раны или приезжает к нему в больницу. Вот и в этот раз его встречают ругательствами, а затем хватают за руку и затаскивают внутрь. Игорь морщится и шипит, Сережа схватил за больную руку, но Разумовского это не колышет, тот опрокидывает его на диван и убегает за аптечкой, одетый в свой любимый черный халат с красными узорами. Узор плывет перед глазами Игоря и кажется похожим на алые угольки в золе. Разумовский ухмыляется, но аккуратно стягивает в Игоря рубашку, на плече возле подмышки длинная рана, зашитая косыми стяжками. В глазах Сережи смесь жалости и восхищения, он наклоняется и широко лижет шов. У Игоря горячо внутри, рана болит, а низ живота посылает красноречивую команду продолжать, во что бы то ни стало. Впрочем, Разумовскому желания майора плевать, тот аккуратно наносит кончиками пальцев мазь, потом приносит воды. - Блины пока на столе, нести? - а у самого в глазах пляшут черти, знает ведь, что Игорь ни в чем не может отказать ему. Поэтому после неопределенного взмаха рукой блины оказываются перед майором. Гром мысленно радуется, что задели левое плечо, а не правое, берет блин, кусает, поспешно запивает крепким горячим чаем, обжигает язык, матерится. Сережа сидит на кособоком стуле напротив, улыбается и нифига не ест. Впрочем, Игорю уже всё равно, какие там будут последствия, он съедает блины и купленную по дороге банку шпрот и, лениво потягивая чай, хлопает по месту рядом, мол, чего не присодиняешься? Разумовскому второе приглашение не нужно, он садится, почти ложится на Грома, потом вообще кладет ему голову на колени и лениво жмурится, чувствуя мозолистые пальцы в своих крашенных волосах. - И зачем ты снова этих ублюдков мучал? - спрашивает, зевая, Гром. Этот вопрос он, вообще-то, традиционно задает уже который раз, но ему плевать, а это тянет на милую традицию. - А чего они людей убивают и надувают? - возмущается в ответ Разумовский, даже поворачивается, чтобы глядеть прямо в глаза Грому. А потом начинает излагать, почему и как он сжег человека на этот раз. Гром, кстати, давно заметил, что женщин Разумовский сжигает намного меньше, то ли жалеет, то ли считает ниже своего достоинства, потому что, судя по его рассказам, он и с женщинами-то ни разу не был. Сережа замолкает, заметив, что Гром его почти не слушает. - Кстати, Игорек, давно хотел спросить, почему ты меня не посадишь? Зачем тебе все эти погони, если их единственная цель - запутать моих преследователей? Почему ты, такой белый и пушистый, прикрываешь такого нехорошего меня? - По губам Разума скользит тонкая улыбка. - - Я бы еще посмотрел, кто здесь плохой, а кто хороший, может, это я тот гад, который соблазнил и склонил невинного деточку на гейские подвиги? - Игорь начинает щекотать Разумовского, тот визжит и извивается так, что падает на пол. - Да и вообще, я решил, что ты теперь мой, а своего я не отдам никому, даже нашему чертовому продажному любимому государству. - Сережа встает с пола, садится рядом и спиной прижимается к правому боку Грома. Объективно говоря, Игорь и сам до сих пор не понял, почему до сих пор не сдал рыжего Разумовского полиции. Наверное, просто решил, что ему можно. Может, Достоевский, говоривший словами Раскольникова действительно был прав, и людям, родившимся великими, разрешается всё, что угодно, просто потому что родились такими? Ну, а может быть причина в том, в чем Гром до сих пор даже мысленно боится себе признаться в чувствах, в порывах к романтике, которые иногда проскальзывают в мозгу. В инстинкте собственника, когда очередной мужик смотрит на Сережу масляными глазами и провожает взглядом до поворота. А Сережу это не колышит, он, как обычно, одевает облегающие кожаные штаны и обтягивающую кофту, в которых похож на дорогую проститутку, главное удовольствие которой отдаваться, тоненько подвывать в ответ на удары пряжкой ремня и соблазнять красными без всякой помады губами. Есть, конечно, и еще один вопрос, о котором Гром боится (да-да, майоры полиции тоже могут бояться) даже думать, а именно: почему иногда Сережа приходит со встреч с покусанными губами и синяками от пальцев на бедрах, из-за чего порой на губах Разумовского при взгляде на него появляется расчетливая улыбка, а главное, нужен ли он Разумовскому на самом деле или он всего лишь средство некоторое время поводить полицию за нос. Выбросят ли его, когда вдоволь наиграются, вот, в чем главный вопрос. Впрочем, всё это только дурацкая романтика, ну а пока Разумовскому можно всё. (Даже печь отвратительные блинчики, от которых у майора полиции на следующий день выворачивает желудок.)