Hold me tight

«Что за чёрт?» — мелькает в голове, когда широкая ладонь грубо зажимает рот и нос Сонхва. Вообще, он изначально не планировал никуда идти. Этим вечером Сонхва собирался снова прибраться в комнате; в первую очередь, потому что Хонджун обещал не ночевать в студии и провести весь завтрашний выходной с группой. И с Сонхва. Этому последний был несказанно рад, ведь их лидер обычно редко проводил с ним время и вообще как-то баловал своим вниманием. Зато завтра можно было бы поваляться в обнимку до обеда и целоваться сколько угодно и как угодно. Мысли об этом вызывали улыбку, и где-то в груди разливались тепло и предвкушение. Только вот его планам не суждено было сбыться: нытьё младших о том, как было бы здорово скушать чего-то вкусненького и, желательно, сладенького, разносилось по всему общежитию и изрядно действовало на нервы. Но стоило Сонхва спуститься в гостиную и возмутиться, как все шесть пар глаз умоляюще обратились в его сторону. При всём желании противиться щенячьим взглядам (особенно, Уёна) было невозможно для старшего, поэтому, тихо бурча себе под нос, Сонхва зашнуровал свои ботинки, накинул куртку и побрёл в магазин. Бродить от прилавка к прилавку было в одиночестве как-то скучновато, и Сонхва даже пожалел, что пошёл один. С другой стороны, на один пакет — два человека? Перебор. Зато в одиночестве можно было подумать о том, что приготовить на завтрак или какое движение в хореографии у него всё-таки западает или… о, йогурт! Уголки губ снова мечтательно приподнялись: Хонджун любит йогурты; поэтому Сонхва без раздумий кинул в корзину парочку, чтобы потом вечером, завалившись на их кровать, кормить того с ложечки… Всякая повседневная чепуха продолжала лезть ему в голову, и когда он вышел из магазина. Шаг за шагом, мысль за мыслью — парень даже не сразу заметил, как свернул в безлюдный переулок. Уже стемнело. Фонари слабо освещали знакомый путь. Пройдя очередной поворот, Сонхва вдруг осознал, что услышал странный звук. Обернувшись, он заметил, как под одним из фонарей стоял крупный человек с сигаретой в руке. Тот поправил свой чёрный капюшон и облокотился на столб, делая очередную затяжку. Перевёл взгляд с сигары на Сонхва. Парню на секунду показалось, что тот стал слишком пристально разглядывать его, но тут же мотнул головой. Ещё что за глупости? Когда он стал таким параноиком? Ну, и что, что айдол, Пак Сонхва, выбрось эту чушь из головы и иди уже скорее в общежитие! По спине всё же невольно пробежали неприятные мурашки. Парень ускорил шаг. Тишина теперь не успокаивала, а давила, усиливая нарастающее беспокойство. Чертовски сильно хотелось как можно быстрее оказаться дома: чтобы усаны снова милашничали, чтобы Чонхо и Минги дразнили друг друга, а Юнхо и Ёсан, улыбаясь, разнимали их. Чтобы открылась дверь входная, и под шутливое уёновское «папка вернулся» ввалился усталый, но такой родной Хонджун. И все бы тогда рассмеялись, сели ужинать. И было бы тепло и шумно вокруг, а не гнетуще молчаливо и по-вечернему прохладно, как сейчас. Где-то сзади что-то неожиданно упало, заставив вздрогнуть. Сонхва резко развернулся, вглядываясь — улица была пуста. Уныло мигнул фонарь. Прежде чем парень успел облегчённо выдохнуть и подумать о том, с каких пор он стал таким трусливым и подозрительным, его больно сгребли за талию, а чужая рука накрыла лицо… Сонхва честно пытается вырваться из цепкой хватки. Он дёргается, старается отодрать от себя грубые шершавые ладони и вслепую бьёт пакетом по коленям. В ответ его сильнее сжимают до хруста в костях. Нападающий явно выше и мощнее и с какой-то пугающей лёгкостью давит все попытки вывернуться, прижимаясь непозволительно, отвратительно близко. От одного только запаха перегара и табака начинает тошнить. Неожиданно его дёргают и тащат куда-то в сторону неприметного закоулка. И теперь Сонхва не просто пугается — он в ужасе. Пытается встать на волочащиеся по земле ноги, кусает за огрубевшую кожу на чужой ладони, которая заглушает его крики. «Помогите! Кто-нибудь?!» — превращается в обычное, но достаточно громкое и надрывное «ммммм». Сонхва определённо не хочет сдаваться без боя: пускает в ход свои недавно стриженные ногти, царапает остервенело и отчаянно, стараясь заставить мужчину ослабить хоть не на много хватку. Брыкается в сильных руках, а у самого глаза на мокром месте и сердце бьётся как сумасшедшее. Страшно. Особенно, когда его всё-таки, несмотря на сопротивление, с трудом втаскивают за какие-то мусорные контейнеры. Внутри сжимает ещё сильнее: здесь точно никто не услышит и, тем более, не увидит. Не убежать — тупик. Вдруг, к своему счастью, Сонхва чувствует, как рука вокруг его талии слегка расслабляется, и он, не думая, из последних сил дёргается вперёд. Парня даже на секунду посещает мимолетное облегчение — прежде чем его с силой прикладывают о стену и в глазах становится темно. Чёрная пелена постепенно рассеивается, но взгляд по-прежнему мутный. Холодный асфальт неприятно трётся о щёку, немного отрезвляя. Сонхва всё ещё не до конца пришёл в себя: голова гудит, в горле сухо и даже пальцы еле гнутся. Единственное, что он ощущает ясно, — тяжесть на себе. В ушах стоит гул, постепенно смешивающийся со смачными хлопками и жутким, утробным пыхтением. Вокруг воняет помоями, спиртом и потом. А ещё почему-то зверски больно, и от того хочется закричать, завыть. Но вот голоса неожиданно нет, а тело одновременно как камень и осиновый лист — словно онемело, только иногда подрагивает и покачивается по инерции вперёд. Закусив губу, Сонхва, когда уже становится совсем невыносимо, в отчаянии беспомощно скребёт пальцами по земле и зажмуривает посильнее глаза. В голове пусто, потому что весь мир внезапно сжимается до одного-единственного чувства — бессилие. Сколько проходит времени — минута, десять, час? — он не знает, но сознание возвращается к нему, когда Сонхва чувствует, что мёрзнет. Ёжится. Веки разлепляются с трудом, но стоит им подняться, как взгляд сразу же цепляется за белый пакет в темноте. «Йогурты целы», — эта отстранённая мысль посещает его первой. Почему-то она кажется такой значимой сейчас, дарит ему непонятное облегчение и вместе с этим режет хуже ножа. «Нужно встать», — следом маячит где-то на краю сознания. Сонхва, еле переставляя дрожащими руками, медленно доползает до ближайшей стены и облокачивается на неё: в голову резко ударяет от боли, а затем — от понимания, что джинсы спущены, а боксеры разорваны (или распороты, он не уверен) прямо на нём. Его начинает потряхивать. Сонхва недоверчиво касается пальцами между ягодиц, стискивая до скрежета зубы, и чувствует липкость. «Домой. Хочу домой». Ватные ноги держат с трудом — шатает из стороны в сторону — но он спешно натягивает свои джинсы, хватает пакет с продуктами и бежит. Бежит, несмотря на усиливающийся адский пожар внутри, и слабость, и подступающую тошноту. У Сонхва не получается даже ключ вставить с первого раза — руки трясутся как у припадочного. Как только дверь закрывается за ним и щёлкает замок, Сонхва позволяет себе немного выдохнуть. Хочется сползти по стене и сжаться в комок, исчезнуть. — Наконец-то! Хён, мы уже., — звонкий голос появившегося в проёме Уёна заставляет отшатнуться. — Хён, ты чего? Перед глазами мутно, и Сонхва вдруг понимает, что прямо сейчас его готово вывернуть наизнанку. Кое-как заставляет себя выпрямиться, делает шаг, буквально кидая в опешевшего Чона пакет, и не глядя пролетает мимо — даже почти сносит выходящего из кухни Юнхо. Отдышаться удаётся только, когда он слышит щелчок замка ванной. Сердце стучит как сумасшедшее. Тремор охватывает вмиг потяжелевшее тело. Сонхва лежит посреди ванной комнаты, свернувшись калачиком, и обнимает себя за плечи. Желание уменьшиться до микроскопических размеров, раствориться усиливается с каждой минутой. А ещё ему хочется плакать, потому что осознание произошедшего в том злосчастном закоулке наваливается на него окончательно. Весь тот страх, та не прекращающаяся до сих пор боль, жуткое бессилие — они разрывают изнутри, душат нещадно. В голове звучит обвиняюще навязчивый шепот. «Почему ты пошёл один?» «Надо было быть внимательным, а не витать в своих розовых облаках». «Даже отбиться не смог, слабак». «Нагнули в ближайшем переулке. Ты вообще сопротивлялся или тебе понравилось?» «Грязный, использованный, испорченный». Сонхва жмётся сильнее. Его воротит от себя. Ему кажется, что он весь пропах чужим запахом, что чужое дыхание отвратительно обжигает шею. Низ живота ещё больше болезненно тянет. Невыносимо. Стук в дверь. — Сонхва-хён, — голос Сана звучит обеспокоенно, на фоне слышен встревоженный шепот младших, — у тебя всё хорошо? Уён и Юнхо сказали, ты вёл себя странно, — снова стук, но на этот раз настойчивее. — Хён? Что-то случилось? Почему ты не отвечаешь? «Всё в порядке, я в порядке», — мысленно, как мантру, повторяет Сонхва, но произнести вслух язык не поворачивается — слишком велик соблазн сорваться, дать волю слезам. Он не должен. Всё хорошо. Он в порядке. Он справится… Слёза срывается по щеке, за ней — вторая, третья. От едва сдерживаемых всхлипов плечи ходят ходуном. В уши словно воды набирают. Кажется, он даже упускает момент, когда малышня стала вовсю тарабанить по двери. — Хён! Чёрт, ты слышишь нас? — Скажи хоть что-нибудь! Мне всё это не нравится! — Сонхва-хён, открой, пожалуйста! — Хён, если ты не откроешь, мы выбьем дверь! Последняя угроза звучит очень убедительно и заставляет Сонхва подпереть собой дверь. «Всё хорошо», — наверняка из его уст выглядит неубедительно, особенно шёпотом, однако его всё равно каким-то чудом слышат. Агрессивное стучание тут же прекращается. — Хён, ты уверен? — Сонхва знает, что Юнхо — самый дипломатичный и тёплый из младших— хоть и говорит мягко и спокойно, как только он умеет, но в любой момент готов дать отмашку Сану и Чонхо, чтобы те снесли дверь с петель. От этой заботы сердце сжимается и становится только хуже — он, ничтожество, заставляет других переживать, доставляет одни хлопоты. — Сонхва-хён? — Я просто задумался, — голос, как дребезжащее стекло, готов дать трещину, сломаться в любой момент. — Вам не стоит переживать. На той стороне слышатся недовольное бурчание Уёна и Минги и шиканье Ёсана на них. На пару секунд становится тихо, а затем Юнхо немного неуверенно, но примирительно произносит: — Извини за беспокойство. Тогда ждём тебя ужинать, хён. Кстати, Хонджун-хён сказал, что будет минут через десять-двадцать. Шаги в коридоре, как и голоса, постепенно удаляются, а Сонхва сползает по двери и хочет утопиться. Хонджун, — это единственное, о чём он может сейчас думать, но не хочет. В голове красными буквами горит только одно: он предал, изменил. Сдерживать рыдания на этот раз не получается. Сонхва колотит, пока он включает воду в душе и скидывает с себя вещи. С отвращением смотрит на истерзанные боксеры, где-то заляпанные на рваных краях белыми разводами. Обжигающие слёзы мешаются с тёплой водой. Сонхва трёт себя мочалкой, стараясь смыть всю грязь. Ему кажется, он видит, как она стекает в сливное отверстие, поэтому продолжает с ещё большим усердием. Он всё ещё грязный. И как бы он не отмывался, вся эта мерзость липнет ещё усерднее. Напор сильнее. Струи бьют нещадно. Меж бёдер пульсирует, ноет, режет. Больно. Сонхва смотрит вниз и, кажется, истерично хихикает: вода окрашивается пару раз цветом запёкшейся крови, но потом снова становится прозрачной. Слёзы наворачиваются с новой силой (или это всё-таки обычная вода?). В груди тянет от обиды и несправедливости. За что? Почему именно он? Почему? Босые ступни оставляют мокрые следы на полу, его прохлада слегка успокаивает, на смену стоящей комом в горле истерике приходит… отстранённость? апатия? усталость? Сонхва останавливается напротив зеркала и отрешенно окидывает себя взглядом: правая щека всё ещё розоватая от небольших ссадин, на виске виднеется край синяка, а на бёдрах и талии синеют безобразные отпечатки чужих пальцев. Пухлые губы снова кривятся. Сонхва наскоро обматывается в полотенце и неслышно, чуть не забыв про свои вещи, покидает ванную. Обычно в их с Хонджуном комнате всегда тепло, но именно сейчас Сонхва кажется, что каждый уголок спальни остыл до минусовых температур. Кое-как натянув на себя домашнюю одежду, он сворачивается калачиком, с головой кутаясь в тёплое одеяло, но почему-то ощущение мороза на коже не проходит — знобит. Он хочет, чтобы это был страшный сон, чтобы он заснул прямо сейчас, а проснулся в объятиях Хонджуна, который… который, если узнает, наверняка просто порвёт с ним, уйдёт. А зачем старший ему? Сонхва же теперь бракованный, замаранный. Сонхва же какой-то неотесанный хрен силой ноги раздвинул прямо на улице. Он больше Хонджуну не нужен будет. Кому вообще нужны предатели?!. Тихо хлопает дверь, и Сонхва даже разворачиваться нет необходимости, чтобы узнать, кто вошёл. Он только сильнее зажмуривает глаза и про себя повторяет: «Притворись, что спишь. Притворись, что спишь». Сердце отбивает сумасшедший ритм. Шаги неспешно приближаются к Сонхва, который замирает и даже лишний раз вдохнуть боится. Особенно боится, когда чувствует сквозь одеяло чужое тепло. — Ребята сказали, что ты вёл себя странно, — вполголоса оповещает Хонджун, присаживаясь на кровати. — Сонхва, что с тобой? А что с Сонхва? Он сам не понимает: в голове — пугающая тишина, зато в груди — осколки и гремучая смесь, и отголоски страха. От одной только мысли о тех ужасных минутах резко бросает в жар, а рука невольно соскальзывает на снова болезненно тянущий низ живота. Хонджун замечает копошение и придвигается ближе. Осторожно отодвигает одеяло, и лицо Сонхва обдаёт прохладной комнаты. Он ёжится, морщится, пытаясь отодвинуться, буквально вжаться в стену напротив. Пальцы младшего осторожно, любовно поглаживают немного жёсткие светлые волосы, заправляя пару прядок за ухо и застывая. Сонхва сначала не понимает причину такой резкой остановки, а потом до него доходит: синяк. Тот отвратительный синяк на виске. Старший судорожно сглатывает, когда чувствует, как его за подбородок пытаются аккуратно повернуть лицом, и всеми силами старается избежать прикосновения. Тело бьёт лёгкая дрожь, глаза опасно начинает щипать. — Не надо, не трогай, не смотри, — шепот звучит как-то совсем надрывно. Мотает головой, заставляя парня отступить. — Сонхва., — Хонджун растерян, он не понимает, что происходит. Он не понимает, почему старший ведёт себя так. Его это настораживает, даже пугает. — Сонхва, что произошло? Расскажи мне. Пожалуйста. У Сонхва в груди тяжелеет и ухает в пропасть. Что сказать? Рассказать правду? Тогда Хонджун прямо здесь и сейчас выкинет его из комнаты, а, может, и из общаги вовсе или группы, в худшем случае — из своей жизни. Нет, нет, нет, он не хочет, чтобы младший испытывал омерзение и стыд при взгляде на него. Он просто не сможет жить с мыслью, что тот его ненавидит и презирает. Но что тогда делать, соврать? Не сможет. Ким Хонджун всегда добивается своего, в том числе — откапывает ответы на нужные ему вопросы. Да и Сонхва сам себя выдал своим поведением, лидер же теперь с него не слезет… Почему-то эта мысль мгновенно опошляется в голове, а их ранее совместные планы на вечер вдруг преобретают новый оттенок; и Сонхва понимает, что сейчас до этого так желанная перспектива близости с Хонджуном заставляет неприятные мурашки пробежать по телу, а сердце сдавить липким страхом. О, нет, почему он об этом думает, почему, его Джун-и никогда бы… «А ты уверен, что он не попытается перед уходом тоже поразвлечься с тобой? Всё-таки колени у тебя быстро разъезжаются», — снова внутри нашептывает неприятный голос. Дрожь пробирает до костей. Хонджун не такой, он точно не такой! Но картинки из переулка пролетают одна за другой, глаза застилает пелена, и тихий всхлип вырывается против воли. — Хва, ты что, плачешь? — Хонджун окончательно не на шутку пугается, потому что Сонхва редко вот так вот плачет. Он аккуратно переворачивает того за плечи, но старший тут же пытается закрыться руками. Хонджун мимолетно замечает, насколько бледное лицо парня, и хмурится ещё сильнее. — Что произошло? Пожалуйста, скажи мне, я переживаю за тебя. Дети сказали, ты вернулся с магазина в таком состоянии. Что-то случилось, когда ты был там? Тебя кто-то обидел?.. — отнимает нежные руки от заплаканного лица, расцеловывая каждый пальчик, но сразу тушуется, когда Сонхва испуганно выдёргивает свои ладони из чужих и с трудом садится в постели, всё ещё кутаясь в свой «кокон». Глаза стеклянные, взгляд опущен. — Хонджун-а, я изменил тебе. Выражение младшего застывает. Он смотрит, не отрываясь, на вытянувшемся лице читается недоверие. Сонхва крепче вцепляется в одеяло, натягивая на себя. — Я-я…я шёл с магазина., — каждое слово даётся с огромным трудом, но он уже решил, что Хонджуну стоит знать о том, что он его предал. — В переулке…не обратил внимания…и…и…я пытался вырваться…кричать, но рот… Я вырывался, честно… я клянусь, Джун-и! Я клянусь, поверь мне! И у меня даже получилось немного! Но потом об стенку… А очнулся на земле, когда., — голос срывается на отчаянный вопль, бесконечные слёзы и всхлипы сдавливают горло, мешая нормально вдохнуть. Тело бьёт крупная дрожь. — Прости меня, Джун-и, прости, прости… Я не хотел!.. не смог!.. грязный …Я не хотел! Прости!.. Я!.. — Чшшш, Хва, дыши, — Сонхва чувствует, как его лоб утыкается в мягкое подставленное плечо, чужая рука аккуратно, словно старший из чистейшего хрусталя, приобнимает за плечи; лёгкое поглаживание пальцами такое необходимо успокаивающее. — Давай сейчас вдохнём, а затем выдохнем, хорошо? Давай, ты справишься. Вдох, выдох, — следовать указаниям получается через силу, но Хонджун дышит с ним: грудная клетка медленно поднимается и опускается, и потихоньку Сонхва начинает отпускать. — Вдох, выдох. Вот так, молодец, дыши. Шепот Хонджуна вкрадчивый и ласковый, его рука придвигает старшего немного ближе, когда тот, словно сжавшийся комочек, утыкается ему в грудь, всё ещё сдавлено плача. «М-можно… обниму?» — слышится приглушённо между всхлипами, и Хонджун утвердительно угукает и в ответ на объятия прижимает «кокон» к себе. В голове Сонхва — пустота. В груди Хонджуна — буря: холодная ярость мешается со стискивающей болью, страх навредить плавно переплетается с щемящей сердце заботой и желанием защитить, спрятать. Посреди этого урагана крутится и переваривается чёткая мысль: изнасиловали. Его Сонхва изнасиловали. Всего пару часов назад какой-то сукин сын надругался над его любимым человеком самым чудовищным образом. Хонджуну хочется завыть от злости и беспомощности (а ещё выпустить пар, пошвыряв парочку подушек и от души побив тарелки), но он не позволяет себе — не сейчас, когда ставший вдруг таким маленьким и беззащитным Сонхва нуждается в нём больше всего. Осторожно, стараясь не напугать, кимовские губы мягко целуют макушку сквозь одеяло — «я здесь, я рядом, ты в безопасности». Вместо ответа тихонько шмыгают носиком, голос хриплый, немного севший: — Я тебе не противен? — Почему должен быть? — немного растерянно. — Я тебя предал, Хонджун. Меня…я… я грязный для тебя. Младший прислоняется щекой к голове, обнимает крепче, но не настолько сильно, чтобы тот почувствовал дискомфорт. — Это не так. Ты ни в чём не виноват. То, что произошло только ответственность того мудака. Ты сделал всё, что смог, и в случившемся не было твоей доброй воли. Это не твоя вина. — Но… — Хва, это не, как ты сказал, измена, — Хонджун старается, правда, старается: подбирает выражения, чтобы ненароком не задеть словами ещё сильнее, говорит одновременно ласково и уверенно, — это называется совершенно по-другому, — неслышно вздыхает, чувствуя, как ощутимо сжимают пальцы толстовку на спине. — Во всём виноват только он. Не ты. И… от того, что случилось, никто любить тебя меньше не станет. Я не стану. Наш драгоценный, самый лучший, самый любимый Сонхва-хён. Я постараюсь защищать тебя лучше. Хонджун прикусывает губу, чтобы не дрогнуть: самому не заплакать, а потом не начать разносить общежитие по кирпичикам.  Он приложит все возможные и невозможные усилия, лишь бы Сонхва стало лучше, легче, комфортнее. Приложит, чтобы его сердечко снова улыбалось и смеялось, чтобы больше ни одна живая душа не смогла причинить боль его хёну.