некрасивые глаза

Ацуши аккуратно присаживается под деревом на коротко подстриженную траву. Щурится от солнечных бликов, проглядывающих сквозь листву, внимательно вглядывается в безмятежное лицо Дазая, который вальяжно откинулся на каменное возвышение над могилой. Должно быть, такие визиты кладбища его скорее радуют, доставляют удовольствие, умиротворение, чем заставляют снова пережить горечь утраты. Или нет. По выражению его лица очень редко можно увидеть, что на самом деле творится у него внутри. И всё-таки хочется, до невозможности хочется знать, что всё, что делает Ацуши ему в благодарность — не бессмысленно. — Наверное, он был вам очень дорог. А он хочет понять, хочет всей душой. Потому что тот факт, что такой прекрасный человек как Дазай прячет ото всех свою боль, отвратителен. Так быть не должно, это неправильно. Ацуши нутром чувствует, что ему нужна, просто необходима помощь, однако чувствует так же и то, что Дазай скорее утопится в речке, чем позволит кому-то ворошить его травмы. Или снова безрезультатно попытается повеситься, а после придёт в агентство усталым, вялым и совершенно безжизненным, но улыбающимся. Или... Впрочем, именно поэтому надеяться на что-то Ацуши абсолютно точно не стоит. А ответ он уже знает. ...— Тебе интересно, ведь так? Конечно. Конечно, ему интересно. Он постарается уцепиться за каждую крупицу информации о скрытной личности своего старшего, чтобы хоть немного понять и разделить с ним эту боль. Людям от этого, как правило, становится легче. Значит, и ему должно стать легче. И он, разумеется, слушает; Дазай ловко держит грань между «дозволенным» и тем, что хочет, по всей видимости, оставить при себе, поэтому рассказ получается поверхностным, немного скупым и совсем бесчувственным. Но Ацуши не теряет надежды — понимающе кивает, задаёт наиболее, как ему кажется, ненавязчивые вопросы. Он верит в то, что делает лучше, делает душевное состояние Дазая лучше, и это является его самой главной мотивацией уже... Не так важно, сколько времени. Ведь Дазай этого по-настоящему заслуживает. И это главное. — Но тогда Вы... Вы молодец. Такое пережили и теперь говорите об этом с улыбкой, — неловко улыбается и Ацуши, хотя на самом деле эта натянутая, умиротворённая улыбка Дазая скорее пугает, чем внушает уважение. Чувствует себя омерзительно от этой лжи, но надеется (снова), что это всё исправит. Может, хоть это сделает его чуть более искренним? Или, может, он поймёт наконец, что Ацуши можно доверять и открываться? Или всё-таки всё бессмысленно? Дазай снова растягивает уголки губ, улыбчиво глядя ему прямо в глаза. А в его глазах — глубокий, тёмный лес, залитый бурой кровью, за которым не видно ни души, ни боли, но Ацуши почему-то надеется разглядеть там что-то, чего не видят другие. Ведь его к Дазаю неимоверно тянет. Так и постепенно, по кусочкам, его затягивает в эту лесную чащу, и он не может сказать, что ему это не нравится — нравится. Ты совершаешь ошибку. ...Дазай кидается в закатные волны не колебаясь, нисколько даже не стесняясь своего подчинённого, стоящего совсем рядом. От него и за километр разит перегаром — это Ацуши заметил сразу, хотя, казалось бы, до этого держался вполне сообразно. И Ацуши, даже не раздумывая, бросается следом. В ледяную с непривычки воду, окрашенную кровавым золотом, сквозь толщу речной воды, в которой где-то на глубине улыбается Дазай. Прямо как в первую их встречу, которая в своё время спасла бездомного Ацуши от голодной смерти. Поэтому, вытаскивая своего когда-то спасителя из воды, он чувствует прилив тёплой благодарности. Удивление и злость на этот бездумный поступок отходят. Дазай же всем своим видом, всей безмятежной улыбкой показывает, что Ацуши глубоко ошибается в своей, как ему кажется, доброте. Обессиленно ложится на гальку, прикрывая прекрасно-тёмные глаза. Неужели это и вправду бессмысленно? Такое не может быть ошибкой. Это обязательно поможет ему. Он уверен в этом больше, чем в чём-либо. — Прямо как в тот раз, — словно мысли читает. — Неужели ты каждый будешь меня спасать? — Конечно, — горячо, со всей готовностью признаётся Ацуши. Дазай показательно вздыхает. И улыбается снова. Ацуши же чувствует непонятный прилив эмоций — кажется, будто тот с самого начала хотел, чтобы Ацуши вот так, как только что, даже не раздумывая, бросился за ним в ледяную воду, схватил за расслабленные ладони, за талию, и вытянул на поверхность; вместе с каким-то раздражением по телу разливается почти медовое тепло, становится удивительно сладко, и всё, что хочется сказать сейчас — почему-то «спасибо». Спасибо, за то что позволили спасти. — Но знаешь, — льётся в уши бархатистый голос Дазая, и Ацуши готов растаять, готов сколько угодно раз пойти за ним на дно, — ты сделал это зря. Треск. Тишина. Зря? Как же так? Почему? Его старания бессмысленны? Конечно, Ацуши не мог понять сразу: ему не нужна его помощь. Ведь он попросту не умеет помогать. То, что он делает — лишь способ завоевать его доверие, открытость, но только для того, чтобы тешить себя мыслью о том, что у него это (почти невозможное!) получилось. Но неудивительно, что все его старания сгинули, утонули в той же реке; потому что он его никогда не поймёт хотя бы на самую малую часть. Для такого дурачка, как Ацуши, этот прекрасный человек слишком сложен. Почти недосягаем. И ту боль, которая его гложет, разъедает, словно яд, которая и толкает его на многократные попытки самоубийства, он тоже никогда не поймёт. Но тогда неясно, стоит ли вообще пытаться. Точнее, Ацуши хочет думать, что ещё не всё потеряно; что смысл в этом ещё есть. Потому что стоит только взглянуть в эту непроглядную бездну его глаз, где, казалось, колышутся голые пики сосен на ветру, и всё становится предельно ясно: Ацуши никогда не свернёт с этой опасной тропинки, ведущей на верную погибель. Ты же видишь мою боль, они кричат. ...Ацуши безропотно принимает от Дазая бумаги, отчёты, которые нужно заполнить ему самому. Если так можно выразить хоть небольшую часть той благодарности и переполнявшей его теплоты к этому человеку, он готов. Он всё-таки немного понимает. Наверняка он снова пытался умереть, избавившись от навязчивого ощущения одиночества и прихватив с собой молодую, симпатичную девушку. Поэтому он выглядит таким вымотанным, хоть и прячется за показушной бодростью. Я почти вижу! — хочется закричать ему в лицо, чтобы он понял наконец, что не так уж и одинок. Но Ацуши молчит, лишь легонько, только глазами, улыбаясь. Ты ошибаешься, он говорит. Ты выбрал не того человека. Твоя вера в меня ничего не исправит. Я мёртв. — Ацуши, — шепчет он на ухо одними губами, заставляя кожу покрыться мелкими мурашками, — я подумал. Я хочу, чтобы ты спас меня снова. А Ацуши лишь трепещет, словно осиновый лист на ветру, не в силах даже ответить. Знакомое тепло опаляет щёки, шею, уши — он в свою очередь понял, наконец, что не может жить без мысли, что Дазаю хорошо. Что ему нужна его помощь. Только тогда он может чувствовать себя полноценным. — Я помогу вам. Обещаю, помогу. Сделаю всё. Ведь вы... Зажмуривается от какого-то страха и приятного волнения, наклоняется ближе, чувствуя, как бешено колотится сердце и рвано скачет дыхание. — Вы хороший человек. Вы этого заслуживаете. Дазай улыбается. ...Ацуши заботливо обрабатывает его раны. Дазай не любит боль, и он это прекрасно знает. Однако на его руках всё равно время от времени появляются рваные полосы — сам он зачастую оказывается в доверху наполненной ванне, в почти по-закатному кроваво окрашенной воде. Ацуши не знает причины, но смутно догадывается, глядя в его пустынные тёмные глаза, что за ними кроется. Иногда он смиренно молчит, наблюдая за тем, как Ацуши смачивает ватные диски, прикладывает к ранам, крепко заматывает руки в новые бинты; иногда устало разговаривает, не спуская с лица лёгкой улыбки. Твердит всё об одном. «У меня некрасивые глаза. Некрасивая душа». Может быть, где-то в глубине души он хочет, чтобы Ацуши всё же разделил с ним его боль. Стал его извечным спасением от одиночества. По крайней мере, Ацуши хочет, чтобы всё оказалось именно так, чтобы ещё раз ощутить это волнительное до глубины души тепло, чтобы почувствовать себя необходимым до чьей-то (такой же, как у него) зависимости. Таким, каким он хотел всегда стать для других. Но сейчас — только для Дазая. «Не проси сказать обратного». Он приходит, наблюдает за тем, как Дазай стакан за стаканом опрокидывает в себя алкоголь. Пробует даже сам — отвратительно до тошноты, непонятно, как тот вообще может пить что-то подобное в таких больших количествах; а, быть может, он ещё просто не привык. И по его молчаливому лицу нельзя сказать, что он горит желанием открываться кому-то снова. Это, конечно, безумно ранит, оставляет внутри ещё более рваные полосы, чем на теле у наставника. И всё же, редкой порой, ему удаётся увидеть, как исчезает натянутая улыбка из его темнеющих опалёнными угольками глаз, как вот-вот должна вырваться из плена могучих стен искренность, но так и не выходит, оставшись скрытой за верхушками деревьев. Это одна из причин, почему Ацуши никогда не купится на убеждения Дазая о том, что тот безнадёжно мёртв и уже не воскреснет. ...— Знал бы ты, насколько ошибался, говоря, что я хороший человек и заслуживаю твоей... помощи. Это не так. Не так. Не так. — Вы недооцениваете себя, — неловко, даже немного стыдливо улыбается Ацуши, мечтая силком вырвать из Дазая эти убеждения. — Я больше не повторю такой ошибки с тобой. То, что ты называешь моей болью, на самом деле, является мной самим. Ты не должен, слышишь — не должен, — твёрдо обозначает Дазай, будто чертя между ними невидимую границу, за которую Ацуши заходить не дозволено, — пытаться мне помочь. Нет, нет, нет, нет, нет, нет нет нет нет — Да что же Вы такое говорите? — едва слышно шепчет он. Ты ошибался, Ацуши. Более, чем когда-либо. Если бы только можно было что-то изменить, вырваться из этой густой чащи — пучины — его болезненно-тёмных глаз, всё было бы очевидно по-другому. Но другой дороги, дороги назад, уже нет. Самая большая ошибка, совершённая им, теперь уже не отпустит. Вместе с теплотой, с помощью Дазаю, он лишился целой части себя. Да, он впервые за столько времени, скрепя зубы, признаёт — он теперь по-настоящему зависим. Будто от наркотика, алкоголя, никотина. Только вот он не чувствует ничего, отдалённо напоминающего пустоту после их принятия. Зато чувствует себя до боли живым. — Ты должен найти другого человека, который будет любить тебя по-настоящему, который не будет пользоваться твоей добротой и заботой, чтобы заглушить свою собственную боль. Поверь — таких людей, для которых ты когда-то оказался хоть немного важен, может быть огромное множество. — Но Вы же... Вам же... Дазай сочувственно улыбается, и у Ацуши сжимается, тут же громко лопаясь, сердце. Слёзы наворачиваются на глаза. Вот она — та самая жгучая, болезненно-мёртвая пустота. От него зверски оторвали часть души, тела, самого его существования, и теперь он бессмысленно пуст. По-тёплому (совсем не знакомо) глаза Дазая смотрят прямо в ад, в самое его бушующее пламя, в котором, как оказалось, всё это время безысходно горел Ацуши. И он кидается в его объятия, пытаясь ухватиться за всё то, что у него осталось. Прячет в его жилетке свои слёзы, которые рвутся наружу неудержимым потоком, беспорядочно хватает его за руки, за талию, как будто ещё один миг — и Дазай сгинет в речных волнах. Он правда не хотел, чтобы Дазаю было больно и некомфортно от его действий, он обязательно будет себя за это ненавидеть, но он так же сильно, будто и впрямь зависимый, не хочет его отпускать. Он же отстраняется, отбрасывает цепкую хватку своего ученика аккуратным (или грубым?) толчком. Даёт понять, что в той же пресловутой глубине его души ничего не таяло. Надежда хлопнула и рассыпалась на тысячу осколков. Разум отключился — в голове Ацуши остались лишь эмоции, острые, болезненные. Он выбрал не того человека. И теперь Дазай уходит. Неужели всё было бессмысленно и обречено на неудачу с самого начала?