Голем

      Когда мы познакомились, Рита уже была замужем. Я не знаю, как так случилось, что я влюбился в замужнюю женщину, которая потеряла вкус к жизни, потерявшись в беспорядочных связях, в бессовестную и нечестную даже с самой собой. Она не любила, когда делали комплименты ее серо-зелёным глазам, потому что это делали все мужчины вокруг. Она не любила, когда ей говорили что делать, своего мужа и, конечно, меня.       Это была обычная девушка с медными волосами, высокими скулами и губами в трещинку, да ещё и с кольцом на пальце. Я дружил с ее мужем и этого было достаточно, чтобы периодически видеть, как она заботливо, соответствуя роли правильной жены, приносила обед ему в офис.       Однажды мы встретились на корпоративе, куда она пришла, повиснув всем телом на мужа. Она смеялась, много пила и жаловалась незнакомым женщинам на то, что никак не может зачать ребенка. Это не вписывалось в ее образ идеальной жены.       Тогда мы разговорились. Я выискивал за её спиной глаза её мужа, потом за своей спиной пытался услышать его голос. Но его не было рядом. Потом оказалось, что он пользовался ртом коллеги в мужском туалете, в то время, пока я пользовался его женой.       Через пятнадцать минут непринуждённого разговора, я заметил, что она смотрит на мои губы. Через пару минут я увёл пьяную Маргариту в соседнюю комнату, где под ее скомканные "Нет" и "Не стоит", вцепился зубами в мягкую белую кожу. Мы не раздевались. Я целовал её прерывисто, сжимая одной рукой ягодицы, а другой, накручивал волосы на кулак. Я надавил на ее голову и она послушно опустилась передо мной на колени. Рита плотно сжимала челюсть, но я хотел, и я получал. По крайней мере в тот вечер. Я надавил на челюсть и её влажный теплый рот открылся. Через пару минут странной слюнявой возни, я прижал её рыжую голову плотнее к паху и, согласно моему ощущению времени, не меньше минуты слушал, как она давится и захлебывается. Алкоголь делал со мной невероятные вещи. Потом я резко отстранился, и отошел в другой конец комнаты. Мне стало неинтересно. Рита сидела на коленях с потекшей тушью и спущенным до середины живота платьем, обнажавшим худую светлую грудь. Мне стало мерзко и я вышел.       Через двадцать минут рыжая ведьма умело перевернула ситуацию в свою пользу, объяснив свой зареванный из-за меня вид тем, что застукала своего мужчину за тем же занятием, которое она скрыла от всех.       Через полтора года Рита притащила ко мне свои вещи и попросила переночевать. Так она осталась у меня на несколько недель. Ещё не бывший, но всё ещё муж оказался полным козлом, но мне на это было, в сущности, наплевать, меня привлекало только то, что Рита будет спать за дверью, то, что я могу смотреть за тем, как она спит. Будучи близким другом семьи, я только и делал, что пытался уловить такой момент, и я его поймал.       Почему она решила остаться здесь я не понимал. Вопросов не задавал, но в глубине души усмехнулся: нежные мальчики и девочки называют то, что между нами было насилием, но мне это казалось справедливым решением ситуации. Кто-то сказал бы про стокгольмский синдром, я бы подумал, что ей снова захотелось острых ощущений.       В целом, я не знал ее мотивов и мыслей, да и спрашивать не хотелось совершенно. Я просто открыл ей дверь, выделил место в шкафу под ее тряпки, просто позволил ей оказаться рядом.       Иногда Рите звонил её муж и они громко ругались по телефону. Я слышал, какими словами он называл её, слушал, как она отвечала, но мне, в целом то, было плевать. Мне наскучило то, что я приблизился к ней, настолько, что мне даже неинтересно было завершать это всё. Меня больше не возбуждал, не забавлял, не беспокоил тот факт, что между нами было в прошлом. Меня не терзала совесть, не горело внизу живота от страха возмездия. Мне было все равно, как все равно любому нормальному человеку на то, что чувствует унитаз, когда ты утоляешь свои потребности.       Но когда она ушла и не появлялась дома пару дней, я начал заново сходить с ума. Я не чувствовал ничего, кроме паники.       Из-за этого мне начали сниться кошмары.       Мне снилось, что я лежу, прикованный к большому железному столу, а надо мной висит маятник с огромным лезвием на конце. А справа, на кровати Рита сидит на каком-то безликом мужчине и от каждого его движения маятник раскачивается всё сильнее, а от каждого её он опускается. И вот я уже лежу на столе и не могу пошевелить ногами, потому что их у меня отсекли вместе с брюхом. Оковы спадают, а я только и могу, что бить по окровавленному железу руками, как тюлень и плакать. Я вижу свои органы так ясно, как будто на самом деле я потрошу куриную тушку, чтобы приготовить ужин, а не сплю. Потом мне отсекают голову, но я не умираю. Когда ты умираешь во сне, то просыпаешься, а пробуждение становится несбыточной мечтой во сне, который ты не можешь прервать, даже если очень захочешь. Я не умираю, я только чувствую, как быстро распадается на песчинки моё прошлое тело и понимаю, что я остался всего лишь его частью, размером не больше волейбольного мяча, понимаю, что с таким темпом я и сам скоро рассыплюсь. Но тут меня поднимает этот мужчина, крепкими руками, каких у меня никогда не было, и ставит на тумбу около кровати, лицом обращённого к подушкам меня, улыбается. И они продолжают. И я смотрю на это, пока не прозвенит будильник, который (зачем я это делаю?) я продолжаю ставить на восемь часов утра.       Иногда я пытался что-нибудь писать, чтобы не спать ночью. Получалось паршиво, но я никому не показывал, только тренировал слог.       Но я не хочу рассказывать о том, как мне плохо и, как я провожу свои будни. Моя история замыкается на одном чудесном дне, когда всё, наконец, закончилось.       В этот день я вышел покурить, а в итоге вернулся с бутылкой водки.       Я зашёл в квартиру и запер за собой дверь. Мне всё ещё было холодно и поэтому я не торопился раздеваться. Про себя я мысленно уже решал куда идти завтра, но сегодня мне было необходимо напиться. Эта необходимость была сродни инстинкту выживания — если не опрокинешь стопку сейчас, завтра опрокинешься на нож. Мне было паршиво. Стены московской сталинки давили на уши, звенели каждым грёбаным складывающим их кирпичиком. Они шептали мне, что я никчёмный, я сам шептал себе об этом. Когда на тебя всё давит, сам начинаешь давить на всё в ответ. Лучше всего получается давить именно на то, что ты сам со временем облачил в себя, чему стал домом, покоем и уютом, как стала для меня эта отвратительная квартира. Если честно, я её ненавидел, я примерял на прочность каждую трубу в надежде вздёрнуться на ней где-нибудь в последних числах февраля. Но наступал февраль, а за ним ещё месяц, потом ещё и их безымянная вереница, почти что бесконечность. А я всё ещё оставался жить. И я ненавидел всё вокруг за то, что у самого внутри закончились последние, самые маленькие крупицы смелости, которые я, наверное, хранил в маленьких баночках с надписями «соль», «сахар», а на самом деле там было чёрти что. И это всё было ради того, чтобы в один день неназванный воришка не стащил это из меня. Вот так я прятался ото всех.       Рита нашла меня в прихожей, стоящим на коленях. Кажется, я плакал. Она отвела меня на кухню, раздела и достала стопку. Одну. Мне. Я спросил, почему она не наливает себе, но Рита отмахнулась разговорами о том, что завтра вставать рано, что завтра много дел. А ведь завтра уже настало. Она всё трещала и трещала без умолку, а ведь я любил её. Пиздела и не останавливалась. Её, противный в этот момент, смех летел до стен, отражался и удваивался. Куча бесполезных, пустых слов окружила меня и стучала по столу своими крошечными лапками, как стучат дети по столу в ожидании обеда. Мне хотелось закричать, но в горле пересохло и я одним глотком выпил всё, что было в стопке. Меня передёрнуло. За первой пошла вторая, потом пить из стопок стало скучно — всё равно делиться не с кем. Я хлестал водку, высоко запрокинув подбородок, даже не вытирая губы, грудь, шею, всё, что было облито. Всё равно эта дура не будет пить. Я наблевал на стол. Потом выпил ещё и меня снова вывернуло.       Внезапно я вспомнил, как где-то отыскал её дневник. Без кожанных переплётов, без глянцевого лоска, это была обычная двадцатирублёвая тетрадка с её жутким размашистым почерком. Она писала, что влюбилась в кого-то, а я знал, что там не будет ни слова обо мне. Она писала, что ей нужны объятия, но я знал, что, если я подойду, она отсмеётся мне в лицо и отвергнет мои руки. Она писала, что потеряла смысл вставать по утрам, что она хочет жить как и раньше, писала, что чувствует себя запертой. Что каждый день носит на себе огромную каменную глыбу и даже ложится с ней спать. Самый лучший любовник — камень на её плечах. Писала, что хочет скорее умереть, что, гораздо лучше претвориться мёртвой, чтобы не чувствовать ничего. А я продолжал читать, зная, что там не будет моего имени, но читал, перебирая буквы то пальцами, то глазами, буквально втягивая их в себя и оставляя поверхность листа пустым. Я продолжал, хотя каждая фраза оттуда расплетала свои закорючки, соединялась в огромные тугие хлысты и хлестала меня по спине. А я продолжал, всё ещё надеясь, что там будет хоть слово обо мне.       Не было.       Она даже не застала меня за этим неблагородным занятием. Все закончилось тем, что я положил его туда же, откуда и взял и больше никогда не возвращался. Потому что знал, что больше я этого не вытерплю. Однако каждый раз, когда я проходил мимо её шкафчика, мой взгляд скользил по Ритиным вещам на полку, где под полотенцем и безразмерным кардиганом прятались её тайны.       Рита просто сидела напротив, вперившись в меня своими кукольными глазами. Она слюнявила во рту рыжий локон будто ненастоящих волос и даже не предпринимала никаких попыток, чтобы мне помочь.       О, помощь мне нужна была как никогда. Если бы только до неё дошло это.       Но до неё это не доходило.       Она вышла. Вернулась с ведром и тряпкой, возмущалась, какой я мудак, а я только сидел и смотрел своими пьяными опухшими от бесконечных запоев глазами на то, как красиво она вытирает пол. Выступ лопатки, округлые, покрасневшие плечи, лёгкий подъем руки и только подумать, какую ужасную работу она выполняла этими руками. А я ведь любил её. Я пнул ведро и вода расплескалась по полу, я расхохотался. Куски непереваренной мной пищи, мусор, вода полились под холодильник и он затрещал. Рита выдернула шнур из розетки и закричала на меня, а я только и радовался её крику. Какой я ужасный сожитель.       Я встал и вышел. Бросил ей, чтобы шла нахуй и не играла роль домохозяйки. Мы ведь не муж и жена. Мы даже не любовники. Я жил с ней в одной квартире, платил с ней пополам за все, скидывался на продукты, чтобы только быть поближе. Мне нужно было это. Смотреть, слушать, принюхиваться. Слушать как она нажимает на кнопку на сливном бочке и думать о том, как сейчас сдвинуты её ноги, как напрягаются мышцы на бедре, чтобы она поднялась. Как она надевает юбку, как снимает её, футболку, лифчик. Я так живо представлял, как эта женщина снимает себя все вещи, а после становится под тёплые струи, намыливает тело, смывает это. Я буквально видел, как Рита промакивает своё тело большим чёрным полотенцем, так что мне даже не нужно было подглядывать за ней. Видеть, как утром она тихо проходит мимо моей комнаты, чтобы умыться. Заходить в ванную и видеть, как она чистит зубы. Чувствовать, как она заваривает кофе из пакетиков, и верить, что это самый лучший кофе на свете.       Я встал в коридоре и закурил. Я столько всего планировал сделать вместе с ней. А в итоге я смотрел, как всё рушится. Блевал и смотрел на то, как всё катится к чёрту. А я любил эту суку. Я услышал, что Рита кокетливо разговаривает по телефону. Я скатился по стене. Я вцепился руками в волосы, я беззвучно кричал себе в коленки, чтобы не потревожить разговор этой шлюхи. Я ненавидел её. Я любил. Я слишком помешался на том, чтобы сделать всё идеальным. Я идеализировал первую попавшуюся женщину и поверил, что она действительно особенная. И вот, вместо того, чтобы стать счастливым, я сошёл с ума. Рита, объект моих желаний, сидела в другой комнате и ворковала по телефону с кем-то без лица и без имени, говорила ему приятные вещи, те, которые никогда не говорила и не скажет мне.       Говорила:       У тебя приятный голос.       Говорила:       Я надеюсь, мы снова встретимся.       Говорила:       О да, мне понравилось.       Говорила:       Я соскучилась.       И даже в ее слащавых фразах я видел глупые скобочки, которые обычно ставят в конце сообщений.       Говорила всё это и даже не подозревала, что за стенкой я ненавидел себя всё больше за то, что не мог быть человеком, которому Рита может сказать это всё. Если когда-нибудь я бы увидел, что кто-то из моих знакомых так нездорово обожествляет женщину ли мужчину, я бы ударил его.       Я бил бы снова и снова.       Удар за ударом.       Удар за ударом.       Костяшки на руках опухли, посинели и начали сочиться кровью. Я очнулся. С плотно сжатой челюстью, с пережёванным фильтром от сигареты под языком, сидящим сверху на груди у хрипящей Риты. Она плакала и просила уйти. Просила позволить ей уйти, что завтра она соберёт вещи и никогда больше не появится. Она лепетала своим тонким противным голоском, что никому ничего не скажет, что соврёт, что упала с лестницы, что оставит меня в покое. Я обрывисто вскрикнул и ударил её снова. Кулак пришёлся прямиком в скулу и из носа хлынула кровь. Я бы и дальше бесцельно колошматил по ней, сыпал бы ударами, лил бы кровь, а после слёзы, но я остановился. Её всхлипы тоже прекратились, заменившись на глухой гортанный хрип, когда я обхватил руками её шею. Она так упорно хваталась то за мои плечи, то за руки, впивалась ногтями в шею, а я думал и представлял, что делает она это в порыве страсти. Она, теперь одним лишь взглядом, снова просила меня остановиться. Я буквально слышал эти "Нет" и "Не надо" из прошлого, которыми она давилась, вжимаясь губами в мой пах. Я хотел и получал, в этот раз точно. Круг замкнулся. Перекрыв ей дыхание в прошлый раз я кончил и остыл, в этот раз остынет она.       Я не помню сколько времени я просидел так, над ней, потому что когда очнулся снова, понял, что Рита не шевелится. И, кажется, не дышит. Я встал, размял затекшие конечности, сходил на кухню, налил воды в стакан, набрал её в рот и выплюнул, не заботясь, что пролью. Потом вернулся в коридор и понял, что мне нужно закончить начатое. Мне захотелось, чтобы Рита принадлежала только мне, чтобы её смерть была моей. Но не поэтому я начал раздевать полудохлую девку. Я очень переволновался и у меня ничего не получалось. Молния на джинсах застряла, пальцы путались в лямках ее топа, я разозлился и зарычал. Сходил на кухню, взял нож и со злости полоснул Рите по горлу.       Я чувствовал, что пульс не остановился. Я обрадовался, что она жива, но с другой стороны мне было больно думать о том, на какие муки я обрёк человека, которого любил. В один момент у меня в голове смешалось всё: восхищение человеческим телом, которое борется до последних сил, стараясь сохранить жизнь, боль от того, что никогда больше не услышу её голоса, наслаждение тем, что именно я буду последним мужчиной, познавшим её тело.       Когда я впервые вошёл в неё, запрокинул ей голову так, чтобы видеть перерезанную артерию, чтобы не смотреть как из остывающего рта сочится кровавая пена. Я делал всё жестко. Так, словно она всё ещё была жива, так, чтобы она оценила. Мне важно было думать об этом. Так, будто это было логичное продолжение того корпоротива.       Я закрывал глаза, представляя, как она стонет. Я ни раз слышал эти стоны, но не подо мной, я представлял, как она закатывает глаза от наслаждения, как открывает рот, засовывает туда два пальца. Я поднял её ноги так, чтобы не видеть лица. Это было хуже, чем дрочить и представлять её в разных позах, потому что я насиловал остывающий труп. Когда я закончил, я вытерся и сел рядом. Вокруг всё мелькало, а внутри собирался приятный волнительный комок. На секунду мне показалось, что так теперь может длиться вечно. Я настолько помешался на мысли переспать с человеком, что убил его. Зато теперь мою женщину никто у меня не заберёт. Я подполз ближе к телу и вцепился руками в Ритины рыжие волосы, я перебирал их и любовался тем, как же красиво её мёртвое тело. Я поцеловал её веснушчатый лоб, а потом понял, что так делают только с покойниками и отстранился. И тут мне показалось, что она пошевелилась. Я схватил нож и ткнул им в её холодную грудину. Я бил, впиваясь то в рукоять, то в лезвие деревянными пальцами до тех пор, пока не понял, что она точно больше никогда не пошевелится.       О, как я потом пожалел, что испортил её красивое тело.       Я уснул. Когда проснулся и увидел, что рядом со мной лежит мёртвое тело, я начал осознавать, что случилось. На самом деле убить человека легко, а осознать это — нет. Я взял нож, обтёр его рукой и попытался вскрыть вены. Мне было больно и плохо, меня тошнило, я уже не был пьян. Я очень хотел, чтобы это был только приход от, и ничего больше, чтобы Рита обхватила своими холодными руками моё горячее лицо и сказала бы, что я просто переутомился. Я так любил её. Я не мыслил жизни без этого человека. Я подумал о сестре и о том, каково матери с отцом будет думать, что натворил их никчемный сын. Я подумал о подругах Риты, о парне, с которым она разговаривала пару часов назад. Они ведь сейчас спят и даже подумать не могут, что происходит с их девочкой. Я долго думал о её муже. Они ведь не развелись, а значит он вдовец. Я даже думал о её родителях. А потом я снова залез на труп сверху. Я подумал, что это были самые лучшие отношения в моей жизни.       Через час я повесился на шнурке в кухне с видом на мёртвое тело своей любимой девушки.