рабочее название "Благополучные дети из не благополучных семей"

С самого детства мне казалось, что я не подхожу этому миру. Не подхожу под стандарты общества, излишне отличаюсь от своих сверстников. Взрослые всегда говорили, что я симпатичный мальчик, да к тому же очень умный, дети меня не понимали и старались задеть посильнее или просто не замечать. Дети очень жестокие. Это я прочувствовал еще в глубоком детстве. В садик я не ходил, жил с прабабушкой, дедушкой, бабушкой и тетей в маленькой, зато трехкомнатной квартире. «Зато ты живешь в трехкомнатной квартире, а не в конуре с алкашами, как твоя мама» - говорил мне всегда дедушка, а я не понимал, почему моя мама живет в «конуре», если у нас есть трехкомнатная квартира. Это была одна из тех самых больших загадок детства. И хотя квартира, на которую делал упор мой дедушка, была трехкомнатная, своей комнаты у меня не было. Наверное, это одна из тех причин, почему я себя чувствовал одиноким, но под постоянным присмотром извне. Сколько себя помню, мне приходилось делить диван в зале с моей тетей и засыпать под громко работающий телевизор, потому что у дедушки сел слух. Дедушка меня любил, хотя и был довольно жесток в некоторых вопросах воспитания. Мои воспоминания о дедушке очень спорные. С одной стороны, я понимал, что он очень любит меня, чего не скажешь о моей маме и брате. Их он на порог дома не пускал. Всякое появление мамы, которую я очень ждал каждый день, всегда сопровождалось скандалами. «Чтобы ноги этой суки и её выродка на пороге моего дома не было!» - кричал дедушка всякий раз, когда приходила моя мама или брат. И еще одна большая загадка, что такого сделала моя мама и брат, что дедушка их терпеть не мог. Обычно в такие моменты я закрывался в туалете или в ванной и плакал. Плакал тихо, чтобы никто из них не услышал мой плач, оттого что я слишком маленький, слишком глупый, чтобы понять происходящее, слишком бессильный перед обстоятельствами взрослого мира. Я понимал, что этот конфликт длится очень долгое время, возможно, с моего рождения, а это целых три года, а может и еще раньше. Взрослый мир уже тогда казался мне сложным и многогранным. Моя голова буквально взрывалась каждый раз, когда я пытался понять мир взрослых. Из-за всего этого я мог видеться с мамой очень редко и только в те моменты, когда дедушки не было дома, а с братом еще реже. Бывало это только летом, когда дедушка вместе с бабушкой на весь день уезжал на дачу, или, когда тетя меня брала на выходные к маме. Это было счастливое время для меня. Однажды мой брат и его друг пришли, когда дедушки не было дома, и «украли» меня. Ну то есть для меня это была такая игра. Кстати, брат старше меня на десять лет, и тогда он уже мне казался таким взрослым и самостоятельным, что я хотел во всем быть похожим на него. Я носил его вещи, из которых он давно вырос, и представлял, как мы будем ходить в одинаковых футболках с надписью: «ЦСКА» или «Король и шут», когда мне будет тринадцать лет. Тогда мне казалось, что мой брат никогда не вырастет из тринадцатилетнего возраста, и я обязательно его догоню, и мы будем вместе гонять в футбол во дворе. Футбол я не очень любил. Нет, мне нравилось пинать мяч, но не так сильно, как это любил мой брат, и даже не так, как моя мама. Мне просто хотелось его любить. «Я должен любить футбол, просто чтобы быть ближе к маме и брату.» - так я тогда думал, и эта мысль казалась самой взрослой из всех моих глупых детских мыслей. Осенью наступил мой день рождения. Мне подарили потрепанную книжку «Чиполлино», которая досталась мне «по наследству» от очередного родственника. Мне очень нравилась эта книжка, но еще больше мне понравились пластинки, которые притащил мой брат. Не знаю, откуда он их достал, но это были две пластинки со сказками: «Бременские музыканты» и «Дядя Степа». И если про высокого дядю милиционера мне не очень нравилось слушать, то вот «Бременских музыкантов» я заслушал до дыр. Я помню, как переписывал слова в двойной листочек, ведь к тому времени я уже умел и читать, и писать. Этому навыку меня научил дедушка. В три года я изучил алфавит и умел читать по слогам, а в четыре я уже научился записывать слова в тетрадку с косыми полями. Я жутко гордился этим навыком, но никому во дворе не говорил, что я это умею. Лишь однажды взрослые ребята со двора спросили, кто из нас умеет писать, это надо было для какой-то игры, я ответил, что я. После этого мои сверстники меня невзлюбили. Они думали, что я зазнайка и специально хвастаюсь, но я сказал правду и совершенно не понимал, почему меня начали обзывать и перестали со мной играть. «Иди играть со взрослыми, раз такой умный» - сказала мне самая популярная девочка во дворе, а остальные её поддержали. Мне стало очень обидно, потому что я хотел играть с ними. Тогда я понял, что все изменилось, и я больше не вписываюсь в их компанию. Помню, как я полчаса плакал в кустах сирени один. Я совершенно не понимал, как можно отказаться от человека просто потому, что он умеет писать. Взрослые дети меня тоже не приняли, потому что, хоть я и был «прикольным» по их мнению, но многого не понимал, и мне нельзя было уходить со двора. Мой маленький мир раскололся на множество осколков в тот момент, когда я понял, что в мире детей мне не рады, а для мира взрослых я слишком маленький. Впрочем, родителей я расстраивать не хотел, поэтому ничего им не сказал. Конечно, они не могли не замечать, как я пинаю один траву во дворе, пока другие дети играли в песочнице, или как я прихожу с красными от недавних слез глазами, но я упорно верил, что они ничего не знают. Хотя думаю это было заметно только зимой, когда дедушка и бабушка были дома. Летом я всегда был предоставлен сам себе. Дедушка говорил: «Теперь ты умеешь читать и писать, теперь ты взрослый и самостоятельный» Самостоятельный! Я не знал, что означает это слово, но оно казалось таким значимым, что я чувствовал, как мне приоткрылся немного мир взрослых, ведь быть самостоятельным, - это почти как быть взрослым. Я меньше начал плакать, когда дети со мной не хотели играть. Теперь, когда я оставался один в своем тайном убежище (в кустах сирени), я повторял себе: «Ну и пусть, зато я теперь самостоятельный». Слезы больше не накатывали, но обидно было все равно. Думаю, именно в тот момент, когда я перестал плакать от того, что со мной не хотят играть другие дети, они придумали очень жестокую игру, специально для меня. Словно в противовес моей уверенности в том, что «они мне больше не нужны», хотя, конечно, они мне были нужны, очень нужны, они начали общаться и играть со мной снова. Но как только им становилось скучно или просто не хотелось со мной играть, они придумывали способ со мной поругаться и исключить меня из игры. И, если бы на этом все заканчивалось, это не казалось бы таким жестоким, но на этом игра только начиналась. Они все делали вид, что им супер весело и интересно играть без меня. Делали они это, конечно, максимально близко ко мне, чтобы я все видел, чтобы я прочувствовал всю ненужность. Но и этого им было недостаточно. Потом кто-нибудь из них ругался со всеми, специально, конечно, и его точно так же исключали из игры, и он делал вид, что понимает меня. Приходил, извинялся, говорил что-то из серии «Юлька дура», и мы начинали снова играть уже вдвоем. Потом так делали все по очереди, и в результате все снова со мной общались и играли. А потом все по кругу. Изначально я верил, что все действительно так, и что они поняли, что я «нормальный» и что мне с ними интересно. Ужасно в четыре года осознать себя «ненормальным», не таким, как все они. Я очень на них разозлился. Они дали мне надежду, а потом утопили ее в грязной луже, прыгая по ней в своих красивых желтых резиновых сапожках. Я несколько месяцев не выходил играть во двор, а если и выходил, то старался это делать пока все были в садике. Я слушал пластинку с Бременскими музыкантами и думал, что когда вырасту обязательно стану таким же, как они. Сбегу из дома и отправлюсь в путешествие по всему миру, найду настоящих друзей, и мы будем петь песни про свободу. Потом спасу какую-нибудь принцессу и увезу её за собой. Мечтал, что буду жить так, чтобы моим ковром была цветочная поляна, стенами - сосны-великаны, а крышей - небо голубое. «Откуда у тебя эта пластинка хиппарей?» - спросил однажды дедушка. Я ничего не ответил, потому что не знал, кто такие эти «хиппари», но они мне уже нравились. Потом наступила моя пятая зима в короткой, но сложной жизни, и я очень сильно заболел. Даже лежал в больнице с мамой. Мне понравилось лежать в больнице потому, что там я был с ней. Конечно, мне не очень нравились все эти процедуры и уколы антибиотиков, но зато я был там с мамой. Она мне читала сказки народов севера, и мы играли с ней в игру, придуманную ею. От этого она была еще интереснее. Я ложился на кровать и утыкался носом маме в шею, она меня обнимала и называла «Умкой». Было очень тепло и уютно, я чувствовал невероятную защищенность в тот момент. Я был уверен, что мама меня всегда-всегда защитит и поддержит. Меня выписали перед самым новым годом. На улицу мне выходить все еще было нельзя, а дома мне было достаточно скучно. За несколько дней до нового года дедушка откуда-то притащил огромную елку под самый потолок. Казалось, он её, как в той песенке, срубил под самый корешок. Она стояла, такая огромная от земли до неба, и была вся украшена елочными игрушками, огоньками и дождиком. Но самое необычное, что было в этой елочке, - это то, что она вся была увешана шоколадными конфетами. Это был настоящий праздник для меня. Дедушка сказал, что я должен выучить стишок, и тогда мне можно будет срезать конфету с елки. У меня остался один день, чтобы выучить как можно больше стишков. И я выучил десять. За день я выучил десять стишков, и для меня это было настоящей работой. Моя первая работа, за которую я получил бы десять конфет с елки. Конечно, после пятого стишка, дедушка уже выпил много вина и просто отдал мне ножницы, чтобы я мог сам срезать конфеты с елки. Тогда я умял около трех килограмм шоколадных конфет за три часа. Это была роковая ошибка. Если бы я мог знать заранее, что мне будет так плохо, я бы, конечно, не стал их есть, не столько за раз. Праздник превратился в опыт. Я честно думал, что умру. Но все обошлось, и я остался жив. После этого я с осторожностью относился к шоколадным конфетам в следующем году, и до самой весны не ел сладкого. Весной во дворе все изменилось, дети изменились. Они стали выше, и, как мне показалось, добрее (показалось). Многие из них научились уже читать, ведь «скоро в школу». А это, как они утверждали, очень взрослое место. «Это как садик, только там нужно учить много всего, и нет тихого часа» - сказала все та же популярная девочка Юля, - «Хотя, тебе-то откуда знать? Ты же в садик не ходил, и вообще ты - тепличный» - и все начали хихикать, а мне вдруг стало так стыдно, что я единственный не ходил в садик. Это глупое, наивное соответствие детским стандартам. Если ты чего-то не делаешь, как другие, значит ты ущербный. Хотя ущербным меня часто называли, не знаю, понимали ли они вообще значение этого слова. «Мама сказала, что мне надо к тебе хорошо относиться, потому что таким ущербным детям трудно в жизни» - сказала мне все та же Юля, когда все ели мороженое, а у меня не хватило денег на него. Она протянула мне надкусанное мороженое, а за ее спиной начали хихикать мальчики и девочки, кто-то из них начал давиться своим мороженным от смеха. Очередной жест детского «милосердия». Поводов для того, чтобы меня дразнить у них было предостаточно. У меня не было папы, моя мама была далеко, а еще «ты нищий». Нищим или бомжом меня называли, пожалуй, чаще всего. Потому что у меня редко были деньги на мороженое или сладкое, я донашивал одежду за старшими родственниками, и у меня не было своих игрушек. Была детская лопата для уборки снега зимой, сделанная моим дедушкой самостоятельно, двухколесный велосипед, на котором я научился кататься только в шесть лет, лыжи с резинками вместо креплений и санки, доставшиеся мне от тети. На этом все мои «богатства» заканчивались. Так и прошли мои пять и шесть лет. Все изменилось первого сентября, когда я пошел в школу. «Первый класс – переломный момент любого ребенка.» - сказала мама за день до этого дня. Все такое таинственное, детство закончилось, как нам пытаются внушить сначала родители, а затем и учителя. Ты встречаешь новых ребят, которые за последующие 11 лет станут тебе друзьями, врагами, любимыми или ненавистными людьми. Я помню, как я шел на линейку первого сентября. Меня переполняли самые разные эмоции. Весь такой красивый, как принц, в маленьком костюме, который мне купили специально для «такого случая». Это были первые в моей жизни купленные для меня вещи. От этого они становились еще более ценными. Я даже представлял, как я их достану на свою свадьбу из шкафа, и весь такой красивый, как настоящий принц, поеду к своей невесте. Ну и, конечно же, я тогда так переволновался, что не подумал, что вырасту из них уже через четыре месяца. И вот я иду в свои шесть лет с огромным букетом белых лилий для своей первой учительницы Лидии Петровны и с гордо поднятой головой держу дедушку за руку. - Дедушка, теперь я совсем взрослый! Я теперь первоклашка! – говорил я дедушке. - А как же?! Конечно, взрослый! – с доброй улыбкой говорил он – А взрослые, Костюш, никогда не опаздывают! И нам нужно поторопиться, а то какие же мы взрослые! Правда? - Правда! – взволнованно ответил я, боясь, что опоздаю, и так никогда и не стану взрослым. Конечно, я тогда больше всего на свете хотел стать взрослым и свободным, как бременские музыканты. После линейки мы вместе с учительницей пошли в класс, где она нас рассадила так, как мы будем сидеть оставшиеся 4 года начальной школы. Вот тут-то я и познакомился с Максом, с которым меня посадили за одну парту. С первого класса Макс стал звездой начальной школы. Очень красивый мальчик, за которым девочки ходили толпой, дарили ему шоколадки и все, что бы он у них не попросил, ему давали, а на день святого Валентина он получал больше всего валентинок от девочек. Его родители работали, да и сейчас тоже работают, в соседней школе учителями, а сам Макс получал всегда только хорошие оценки. В общем самый лучший мальчик класса. Я шел сразу за ним. Несмотря на то, что я был круглым отличником, да и внешность у меня была миловидная достаточно, часто меня даже с девочкой путали, в первом классе я был мальчиком довольно застенчивым, по сравнению с Максом. Когда нас посадили за одну парту, мы очень сильно сдружились и с тех пор были, как нам говорили, «не разлей вода». Мы все делали вместе. Так как мы жили, как оказалось, в соседних домах, мы в школу решили ходить вместе, из школы тоже возвращались вместе. Я часто приходил к нему, и мы вместе играли в приставку, делали уроки или смотрели мультики. Он никогда даже не подал виду, что ему со мной не интересно или скучно. Наконец-то я нашел человека, который думает, что я совершенно такой же, как и все. Самый обычный мальчик. Зимой мы выходили на улицу с санками, ложились на них и, отталкиваясь ногами, катались по дороге вдоль дома, а когда мы уставали так кататься, то лежали прямо на санках, в середине двора, ловя редкие снежинки ртом и смотря в черно-серое, морозное небо, мечтая о том, что навсегда останемся друзьями. Во втором классе мы вместе с ним начали ходить в театральный кружок. И хотя Макс занимался еще гимнастикой, и времени у него было мало, он сказал: - Чтобы тебе не было скучно, я пойду с тобой! - и звонко, но так по-доброму, засмеялся. Начальная школа была лучшим временем в моей жизни.