Судьба или как Цинхуа стал невестой и не понял этого

      Шёл дождь. Капли мирно барабанили по подоконнику. Цинхуа не знал, почему обратил на это внимание, — просто было в такой погоде что-то по-своему пленяющее. И совсем не важно, из-за какой-то таинственной любви к дождю или же из-за огромного количества воспоминаний, с ним связанных. А с дождём его связывало многое, если точнее — всё: от рождения и… до того самого дня, когда вся его жизнь изменилась до неузнаваемости.       Впервые Цинхуа переступил порог церкви ребёнком: то ли родители отказались от него, то ли умерли — никто никогда не рассказывал ему, а он и не стремился узнать, ведь на всё воля Божья. Он не имел права жаловаться или искать виноватых. Цинхуа как сейчас помнил огромные стены с фресками, молитвы, от которых спокойно мог отсохнуть язык, и суровый взгляд Сестры, что, казалось, в любой момент способна свернуть ему шею.       Цинхуа был далеко не верующим — по крайней мере, несмотря на все прочтённые молитвы, не казалось, что за ним наблюдал Бог. За его жизнью в принципе никто не наблюдал. Он сам по себе. Всегда. И когда пытался уверовать, и когда его пнули под зад к самому «Дьяволу» в лапы.       Последнее приходилось вспоминать слишком уж часто. В конце концов, в этот самый день он умер для всего мира. Или мир его похоронил. Кто же знает…       Цинхуа вздохнул: воспоминаний, от которых кровь стыла в жилах, имелось предостаточно. Возможно, поэтому для него дождь и являлся чем-то странным: с одной стороны, таинственным и прекрасным, как природное явление, с другой — злейшим врагом, приходящим под руку с ночными кошмарами. Хотя какими кошмарами: многие действительно страшные вещи были для Цинхуа одними из лучших за всю жизнь. Тот день в том числе.       Тот день, тот день… Цинхуа так и не смог придумать название для того дня. Вернее, он наивно полагал, что название придёт со временем. Не пришло. «Тот день» лишь стало мелькать чаще.       «Тот день» и впрямь стал для него особенным: он должен был умереть, но всё ещё жив — не это ли чудо? Самое настоящее.       В «тот день», да и за пару дней до, на Цинхуа резко свалилось огромное внимание: и от всё той же Сестры, резко ставшей самой фальшиво-приятной женщиной в мире, и от Отца, которого до этого он видел пару раз — и то издалека. Буквально все считали своим долгом подойти к нему, обнять за плечи или пожать руку и выразить своё поздравление; правда, с чем — всё ещё было неясно. Было ясно одно: это «что-то» хорошо для всех, но вот для него, глупого мальчишки, который только и мог, что находить чужие «взрослые» книжки среди божественных писаний, — плохо.       В «тот день» часов этак в десять вечера к нему в прямом смысле завалилась Сестра вместе с верной прислужницей, чьего имени Цинхуа за всю жизнь так и не запомнил, да и, если честно, не очень-то пытался. Пока девчонка тихо щебетала ему на ухо то ли извинения за неудобство, то ли просьбу пошевеливаться, попутно пытаясь убедить его снять ночную сорочку и сменить её на другую так кстати принесённую одежду (такую белую-белую, что слепило глаза), Сестра давала какие-то наставления, которые Цинхуа посчитал до того нелепыми, что еле сдерживался, чтобы не издать тихий смешок. Сестра, вечно серьёзная и собранная, говорила о нём как о благородной «невесте», выбранной Богом, при этом, казалось, совсем забыв, что Цинхуа родился мальчиком, для ещё более благородного и великого Господина Мобэя. Она выглядела настолько восторженной чем-то грядущим, что становилось не столько смешно, сколько по-настоящему страшно: кто знал, на что способна церковь, находящаяся слишком уж далеко от ближайшей деревни.       — Смотри вниз, говори тихо и не смей своенравничать, — монотонно говорила Сестра, изредка поглядывая, как на него цепляли сначала нижние одеяния, а затем приступили ко вторым.       Цинхуа искренне поразился тому, что одежда, которую ему так усердно навязали, оказалась не только белоснежной, но и походящей на… ту самую одежду для приношения юных и красивых дев в жёны каким-то кровопьющим чудовищам, о которых он где-то давно прочитал и до этого момента забыл. Вот же!       Нет, разумеется, это всего лишь его глупые назойливые мысли, вызванные бурным воображением и хорошей памятью. Чудовищ, питающихся кровью, просто не могло существовать в реальности! Это не научно! И хотя Цинхуа не очень хорошо разбирался в науках, одно он знал точно: если такие создания и существовали, то их, скорее всего, относили к демонам, а церковь — это пристанище Бога, значит, его никак не могли отдать одному из них. Ну нет. Нет.       — И помни, что для такого, как ты, это честь — стать, — Сестра ухмыльнулась, — «невестой».       Дальше его, наряженного, как самую настоящую невесту, вели по каким-то коридорам: Цинхуа слишком плохо ориентировался в церкви, когда дело касалось мест, в которые его сначала не пускали, а позже и полностью отбили желание посещать. Иными словами, его вели по тому самому крылу, в котором он бывал один раз в жизни — и то на первой экскурсии, когда только попал в это место.       — Не опозорься, — последнее, что услышал Цинхуа от Сестры, прежде чем перед ним распахнулись двери, ведущие в какой-то слишком уж роскошный для церкви зал. Хотя, может, и не «слишком», просто Цинхуа до этого был невнимательным.       Дальше воспоминания были как в тумане: мутные и расплывчатые, такие, будто Цинхуа это выдумал. Стройные ряды лавок; закрытый гроб, взявшийся не пойми откуда (у Цинхуа до сих пор ощущение, словно тот всю жизнь стоял посреди зала в ожидании «того дня»), на который он зачем-то сел; запах ладана и медленно тающего воска; лица святых и витражные окна, через которые можно увидеть редкие проблески луны.       От тишины, от плавящегося воска, от тепла клонило в дрёму, и Цинхуа с сожалением подумал, что гроб, каким бы страшным ни казался, весьма удобный, даже если уснуть в нём придётся навечно. От этой внезапной мысли становилось смешно. А дождь всё так же шёл и мирно отбивал незатейливый ритм по стеклу. Время тоже шло, медленно стекая каплями воска по стройным свечам. Настолько медленно, что в какой-то момент Цинхуа начало грезиться, что оно и вовсе замирало, замерзало. А потом, будто одумавшись, резко начинало бежать.       Цинхуа вздрогнул, вскочил на ноги и едва не упал, запутавшись в длинном платье. Дрёма до конца не прошла, глаза всё ещё слипались, а происходящее слишком уж походило на сон внутри сна: он не слышал ни скрипа открывающейся двери, ни чьих-то шагов — просто кто-то схватил его за руку. И всё. И земля ушла из-под ног.       Кто-то в совершенно пустой комнате схватил его за руку.       Обернуться хватило ума позже. Чужой кашель (Цинхуа хотел верить, что за этим кашлем скрывался смех, правда, до конца не был уверен до сих пор) заставил стряхнуть с головы и полупрозрачную ткань, и часть причёски, заботливо уложенной безымянной прислужницей, и что-то ещё, с тихим звоном упавшее на пол.       — Прошу прощения, — затараторил было Цинхуа заплетающимся от переизбытка эмоций языком. А затем неуверенно поднял глаза, чтобы увидеть что-то помимо чужой аристократически-бледной руки, и…       …пропал.       Первое, на что он обратил внимание, — глаза: холодные, острые, равнодушные и кристально голубые, больше напоминающие две льдинки. Они смотрели так, как глаза человека смотреть не могли. Они царапали душу, скребли по ней, пронизывали острыми осколками льда, заставляли сжаться в комок и упасть на колени, чтобы каяться, каяться, каяться во всех грехах, совершённых и несовершённых.       И Цинхуа сам не понял, когда его ноги подкосились, и он камнем рухнул на пол, больно ударившись сначала коленями, потом — лбом.       И Цинхуа упал, чтобы больше не видеть этих до чёртиков жутких и до одури красивых глаз.       А потом была темнота, пахнущая ладаном и расплавившимся воском. Вернее, буквально темноты не было — был слишком постыдный лепет о том, как сильно ему, Цинхуа, дорога его жизнь и какой он на самом деле невкусный; и что на самом деле он куда полезнее, чем казался; и что, вообще-то, если Господин таки прислушается к нему, он отдаст ему не только свою плоть, но и душу, и, в принципе, всё, что у него только есть. Вспоминать всё это в красках было стыдно, да и долго: в конце концов, многое уже позабылось — сколько лет-то прошло!       Цинхуа улыбнулся: да уж, время — быстрая река. Казалось бы, ещё совсем недавно он прятался по углам — и вот уже свободно разгуливал по поместью вампира. Говоря о вампире, стоило уточнить, что, хоть он и был «страшным монстром» из книжек, что-то человеческое в нём имелось. Например, любовь к лапше. Нет, ну где вы видели, чтобы вампир, так ещё и из знатного рода (как понял Цинхуа), обожал лапшу? А вот Цинхуа видел собственными глазами, как достопочтенный Господин Мобэй, которого вскоре Цинхуа стал называть немного проще — «Мой Король», — уплетал лапшу. Разумеется, были у Господина Мобэя и вампирские потребности, такие как жажда свежей человеческой крови, к которым Цинхуа пришлось просто привыкнуть (точно так же, как научиться верить в следующий день, который он обязан встретить).       И всё-таки жалел ли Цинхуа, что его жизнь не закончилась в «тот самый день»? Наверное, всё же нет. Новая жизнь имела для него новые возможности и свои плюсы, так что…       Цинхуа, ещё раз посмотрев на дождь, улыбнулся собственным мыслям и продолжил путь, надеясь, что не сильно заставил ждать.       Быть невестой вампира не так уж и плохо.