уравнение

Смотреть на вас со сцены тошно, Но мой удел — вас веселить в сей час. Потрескивают факелы тревожно, В груди моей готовится рассказ. Аплодисментов бурных не достоин — Противны мне и фальшь, и речь моя. Но сказано — и вот помост достроен, На костыле болтается петля. Не для меня сей фетиш приготовлен. Ну что ж, начнем. Намек уловлен? Веселья обещать вам не могу: Метания ножей в нагие женщин чресла, Тугие кольца аспида в меду, Иль громыханья медного оркестра. Слонов предсмертный рев оставим цирку, Совокупление с свиньей — киноэкранам, Артистов лики, точно под копирку, Пошлем к чертям, и магов-шарлатанов. Пусть песнь услышит тот, кто глух и нем — Касаться будем самых гнусных тем. *** Твой глас запечатлен в моей душе навечно, Что в сладкие минуты счастья звал. И на софе распластанный беспечно Греховным ласкам тело подставлял. Уйди, прошу, сомненье! Смолкни, робость! Не перед богом, перед ним одним Сейчас дрожу, как пред паденьем в пропасть, Пред корнем, соком жизни налитым. Но отчего смыкаешь обруч рук На бледной шее? Гаснет сердца стук. Безмерной злобой боль стучит в висках, И чернота пытливы очи затмевает. Коль суждено мне утонуть в грехах, Пусть хоть душа моя святая не растает. Так жаль прощаться с телом молодым, Которое при жизни тяготило, Со станом гибким, локоном златым, И с сердцем, что тоску хранило. Я представлял все это сотни раз. Как это просто — гибнуть напоказ… *** Отцов своих я не достоин был: Они — святые, бунт им незнаком. Боролся я с собою, против курса плыл, Ища прозренья в сумраке ночном. Я оскорблял, чтоб трусость утаить, А сам искал, кто мне покажет суть. Готов был сам поруганным я быть, Лишь смог бы кто-то жизнь в меня вдохнуть. Затянут галстук, запонки блестят. Готов: хоть на прием, хоть на парад. Античной статуей воздвигнувшись в толпе, Стою, скрывая шум сердцебиения. Незримый щит из камня на лице Не пропускает толики волненья. Я на показ могу быть хоть царем, Призвавшим грешников к расплате. Спокоен океанской гладью — Внутри объят сомнения огнем. Наедине оставшись со слезой, То самое чиню с самим собой. Все выйдет в свет: преступные мотивы, Грехопадений сладкий аромат, Благие, хоть и лживые, порывы, Любовный треугольник и квадрат, Объятий страстные стремленья, Холодный блеск отвергнутых зрачков, Предутренние откровения И ненависть отчаянных мазков. Священника мне назначать не нужно — Прощаю сам себя великодушно. *** Орел распятый вестником не станет, Хоть на груди ты выскреби его. Скорее глотка петь устанет, Но не спугнешь мышиным писком никого. Ты — сер, ты — слаб, безволен и ничтожен, — Мне отраженье зеркала твердит, — Потенциал огромный (родом вложен), Тобою жесточайше был забит. Утратив душу вместе с плоти жаром, Сам предаю себя излюбленным кошмарам. Вот мать моя стоит, застыв, как свечка, Фитиль потух. Тепло не источает. Была полна любви, как зыбью речка — Теперь же, не зажжена, тает. Припасть к ее ногам, обнявши платье, Молить забрать дыру, что душит сердце, Заполнить ее мыслями, унять бы Ту пустоту, что правит в слабом тельце. Молю, очнись от смерти наважденья! Даруй свою любовь, успокоение! В утробе безопасной заблуждений Забыться бы, вновь растворившись в неге. Но нет ни отклика, ни взгляда, ни движений, Покоишься на Леты сонном бреге. Руками бы твоими ткать узоры Из тел, которые смиренно спят в могилах. Освободи меня от глупых разговоров! Сам я судьбу вершить свою не в силах. Безвольной куклой, жалкою марионеткой Стоишь в сиянии софитов редких. Могу я сделать плавный пасс рукой, Зовешь меня к себе — на ушко шепчешь. Движенье правой, левою ногой. Ладони я сжимаю крепче-крепче. Но почему подносишь их к лицу И к шее, обрамленной бус каскадом? Уподобляясь вышнему творцу, Исполнить мою волю будешь рада? Нет! То не я хочу, но ты! Предсмертный хрип. Могильные цветы. *** Коридоров темных лабиринты Вновь уводят в неизвестном направлении, Брезжит свет в конце туннеля дивный, Как недостижимое виденье. Продираясь через рваные портьеры, По осколкам хрусталя и глины, Через пятна крови, лужи спермы, Груды хлама, сети паутины, То брезгливо, то восторг тая, В предвкушении познать себя. *** Выйдя в мраморную чашу залы, Удивленно смотришь на источник: То, что показалось светом алым, Оказалось факелом порочным. Уж готов помост из тонких веток, Треск их радостный заглушат боли крики. Участь дивная, воспетая сонетом, Уготована несчастным и безликим. Лишь одно ты знаешь наперед: И жертва, и палач, и эшафот — Ты сам. И ночи напролет вершишь свой суд. Из груд воспоминаний чахлых, Из недостойностей запруд, Уподобляясь низшим существам. В ответ мучительным богам. Тебя не примут в чудный рай, Ведь нет его — ты так и знай. Того гнезда, где ты бы смог От страха спрятаться оков. И скверна, и печаль твоя С тобой останутся всегда. *** Пока блуждало по туманным лабиринтам Затравленное тело без нутра, Душа по улицам холодным, по проспектам Бродила с сумрака, до ночи и утра. Лучей восставшего небесного светила Ждала, чтоб слиться с ним в едино навсегда, Не дожидаясь разложения плоти, Собой одной самовлюбленно занята, Предчувствуя освобождение в полете. Не тут то было! Вновь обречена Она сливаться с телом в гиблом танце, Пока звериного желания сполна Не сможет ублажить в небес посланце, Судьею стать, а не подсудной тварью, Зайти за край, узрев все грани мира, Восстать никем, эфирной пасторалью, Не победителем, не жертвою турнира, Перед собой имея тигра и оленя, Меж ними встать неуловимой страсти тенью. Раскрытым полностью: изнеженным и гибким, Сухим и испытавшим воз лишений, Обертки скинув, влагой слез умывшись, Восстать из пепла, скинув путы притяжений. Из лани обратившись лютым волком, Вонзив клыки, опять вернуться ланью. Стать деревом, могучим, гибким, стройным, Стать топором, покрыв весь лес заточки дланью. Из яда обратиться чистой мазью, В сквозные раны вновь ворваться ядом. И яд терпеть, пройдясь по венам вязью, Забыв, что сам не так давно шутил с обрядом. Темнеет разум от нехватки кислорода, Совокупились мысли в странном танце. Не суйся в омут, коль не знаешь броду! С разбега прыгнул я в шелках и глянце. Так отчего ж обиды и стенанья? Я знал, куда иду. Зачем — не ведал. Теперь уж поздно думать о желаньях — На финишной прямой упрямство предал. Взмолился о судьбы пощаде, Остаток жизни чтоб прожить в трусливом смраде. *** Сей опус был, скажу вам честно, Написан мной в бреду рассветном, Мораль была неинтересна — Мне спать желалось беззаветно, Лишь показал, как дело было, Что испытал герой пугливый В надежде доказать вселенной Свой вклад в нее. Не тут-то было! Ее законы хоть и скверны, Но все исходы достоверны. Есть два пути ее познать: Иль наслаждаться, иль страдать.