Бернард пишет Эстер

Бернард пишет Эстер: У меня есть семья и дом. Я веду, и я сроду не был никем ведом. По утрам я гуляю с Джесс, по ночам я пью ром со льдом. Но когда я вижу тебя – я даже дышу с трудом.

Седой высокий мужчина на трибунах ледовой арены олимпийского Сочи смотрит на огромный экран, где выводится видео из зоны Кисс-энд-Край, и никак не может отвести взгляд от худощавой брюнетки прижимающей нежную светленькую девочку в голубом. Ну, что же, вот она и добилась исполнения своей мечты. И непонятно лишь одно: зачем он сидит на этой трибуне и смотрит. Жена сказала, что ей нужна поддержка семьи. Такой жуткой и глупой лжи в их доме давненько не было. Было избегание, умолчание, обтекание, но они давно уже не прикидываются счастливыми. Просто удобно уживаются вместе. Лена решила его проучить? Никак не завершающаяся месть за ошибку десятилетней давности? Ошибку, которая сидит сейчас и стискивает плечо своей спортсменки, глядя на экран, выводящий результат. И лицо ее поднято вверх так, что можно подумать, будто она смотрит на него. Она не смотрит. С того дня, как он исчез из ее жизни. С того дня, как она поняла, что обожаемый Сережа - всего лишь трусливый муж другой женщины. Ленка позвала его посмотреть на войну. Сейчас, глядя, как Этери держит за плечо девочку, он внезапно понял, что это именно оно. Супруга все еще доказывала ему, насколько более правильный выбор ее муж сделал, оставшись в семье. И не понимала, что дело не в выборе. Дело в том, что ему никогда бы не хватило силы соответствовать той, что на войну с его женой и не собиралась выходить.

Бернард пишет Эстер: У меня возле дома пруд, Дети ходят туда купаться, но чаще врут, Что купаться; я видел всё – Сингапур, Бейрут, От исландских фьордов до сомалийских руд, Но умру, если у меня тебя отберут.

“Слушай, а она ведь беременная…” Эта фраза, сказанная голосом Тарасовой пригвоздила Сергея к запертой двери кухни, за которой его жена обсуждала сплетни фигурного катания с Татьяной Анатольевной. И непонятно - почему? Мало ли о ком они могли говорить? Может, к нему совершенно никакого отношения и не имеет, но мужчина замер чуть ли не с поднятой ногой, так сказать, на взлете. Точнее - на посадке. Он только что вернулся домой и тихонько крался в спальню, чтобы отдохнуть. “Это точно?”- Ленин голос напряженный и от этого какой-то плоский. “Леночка, точно - это ты у ее гинеколога спрашивай, а я говорю то, что вижу на тренировке. Беременная она. Срок еще маленький совсем, но я их, девчонок-тростинок с намечающимся приплодом на коньках повидала. Она же худющая, как щепка, на такой и пять недель, наверное, будет видно. Так вот - у нее не пять. Я даже не уверена, что там сроки на аборт не пропущены. Что вообще твой муж думает? Гуляет-то - это полбеды, кто из мужиков не гуляет в сорок, но зачем на стороне делать потомство? Пусть что-то решает. Вообще, знаешь, есть же врачи, которые возьмутся и на более поздних сроках, если их правильно убеждать. Может, ему надо? Поговори уже в конце концов с ним. Не дело это. Да и ее, грузинку его, жалко, если уж на то пошло. Дура она, конечно, и дрянь, но ведь тоже свое право на счастье имеет. Девчонка еще совсем. Ни тренерской карьеры не будет с этим ребенком сейчас, ни семьи.” Все, на что его в тот момент хватило - дойти наконец до спальни и написать Этери смс: “Ты беременна?”. Короткий ответ прилетел уже вечером. И уложил его в нокаут. “Да”. И вторую смс он написал из нокаута: “От меня?” Тут его ответом просто не удостоили. А вопрос об аборте, который он попытался обсудить на следующий день при встрече, был отвергнут таким отборным матом, что Сережа даже подумывал куда-нибудь спрятаться. Никак не ожидал от тоненькой девушки двадцати восьми лет такой виртуозной матерщины. Он боялся ее слез, а выяснилось, что бояться нужно гнева. Грузино-армяно-еврейская генетика материнства была страшной по своей разрушительной силе для обидчиков детей. Так они и разошлись. Навсегда. Ей не нужен был отец для ребенка, который хотел этого ребенка убить нерожденным.

Бернард пишет: Доход, финансы и аудит, Джип с водителем, из колонок поёт Эдит, Скидка тридцать процентов в любимом баре, Но наливают всегда в кредит, А ты смотришь – и словно Бог мне в глаза глядит.

Жена предложила забыть про ошибки и начать сначала. Какое уж тут начало? Но как-то потоптались, успокоились. И внешне все пошло своим чередом. Об Этери, конечно, не вспоминали вслух. Года три не вспоминали, а, может, и больше. Но однажды Лена пришла и сквозь зубы бросила: “Твоя грузинка сегодня лучшего тренера года отхватила”. Так он понял две вещи: ему ничего в собственном доме не забыли и не простили. И, кажется, уже не простят. Этери шла тем путем, которым решила идти, чего бы ей это ни стоило. Он впервые с момента расставания захотел увидеть брошенную женщину. Непреодолимо сильно. Просто посмотреть в глаза. И, может быть, понять, что его еще ждут те глаза. Будут, пусть, злы за прошедшее, но рады встрече. Этери не была зла. И рада не была. Ему даже показалось в первую минуту, что не узнала. На катке шла тренировка, от которой молодая тренерша не отвлеклась на мужчину, зашедшего к бортику, ни на секунду. Даже, чтобы выгнать. “Я хочу с тобой поговорить, Этери!”- попытался поймать за руку, но женщина ловко увернулась. “Меня принято называть здесь по имени-отчеству: Этери Георгиевна. Я смогу уделить вам время минут через пятнадцать. Подождите, пожалуйста в холле. Мне нужно помочь ребенку переодеться.” Так и укатилась на пару с дочерью, обхватившей руками материнскую ногу. А он впервые увидел своего ребенка. И с грустью подумал, что ничего общего у девочки с ним. Вылитая мать. Навсегда запомнил, как Этери легонько шлепнула девчушку пониже спины и отправила одну бежать в тренерскую, а потом выпрямилась и скрестила тонкие руки на груди. Да так, что он залюбовался каждой костяшкой каждого пальца, которые легли идеальным узором под локтями. Она стала заметно старше. Наверное, он бы мог сказать даже “постарела”, но, по здравом размышлении, просто усталое лицо много работающей матери маленького ребенка. И не более того. Сергей предложил деньги. Отказ. Ей хватает. Для дочери. Снова отказ. Диана накормлена, напоена, одета и при игрушках. Спасибо, им ничего не нужно. Так выяснилось, что и тут ему ничего не простили и совершенно не ждут с его подаяниями. Больше они не встречались.

Бернард пишет: Мне сорок восемь, как прочим светским плешивым львам, Я вспоминаю, кто я, по визе, паспорту и правам, Ядерный могильник, водой затопленный котлован, Подчинённых, как кегли, считаю по головам – Но вот если слова – это тоже деньги, То ты мне не по словам.

Женщине на большом экране табло он был совсем чужим. Более чужим, чем если бы они вовсе не были знакомы. Никакой войны не могло быть между его женой и этой дамой с острым профилем, цепким взглядом и постоянно закусываемыми губами, когда она чем-то занята. Он помнил, как ровно так же она могла прикусить губу, когда выбирала в ресторане, что заказать, или задумывалась над ответом на его вопрос. И всегда хотелось провести по лицу, чтобы освободить губу-мученицу. Он был небедным человеком. Мог позволить себе развлечь хорошенькую женщину и купить приятный подарок молодой любовнице. И баловать эту горячую девочку ему даже нравилось. Но вот прошло время и ничего общего не осталось между той девочкой и этой женщиной. Только губу она закусывает так же. И взгляд. Пронзительный, умный, настойчивый. Устремленный. Сергей внезапно увидел - как в кино - чья-то чужая рука проводит по лицу Этери сегодняшней, высвобождая закушенную губу. Стало больно у сердца, но в голове забилось: “Она достойна быть счастливой. Не с тобой. С тем, кто лучше тебя!” И он знал, что для Этери лучше него - любой. Любой, кто не предаст ее. Он предал. Она пережила это предательство и стала только еще выше. Над ним.

Моя девочка, ты красивая, как банши. Ты пришла мне сказать: умрёшь, но пока дыши, Только не пиши мне, Эстер, пожалуйста, не пиши. Никакой души ведь не хватит, Усталой моей души.

Иногда, когда в интервью Этери смотрит в камеру, Сергею кажется, что она глядит на него. Но реши эта женщина из настоящего увидеться и посмотреть в глаза, мужчина бы отказался. “Никакой ведь души не хватит… Усталой моей души”.