Когда растает лед на нашей коже

Хакс постоянно мерз. Раньше этот факт казался Кайло до нелепости смешным. Это что-то, о чем можно было упоминать Хаксу с усмешкой, почти в шутку, с теми легкими, издевательскими нотками, которые вызывали у того раздраженное закатывание глаз. Еще позже это стало для Рена обыденностью, чем-то привычным, как неуловимый порою запах кафа и дорогих сигарет, и еще позднее — очередной проверкой его истончающегося с каждым днем терпения. Он не переставал поражаться висящей в каюте Хакса духоте — климат-контроль зачастую был настроен на куда более высокую температуру, чем была в его собственной спальне. Это тепло, разлитое меж серо-черных стен, утомляло и изредка бросало в пот. Усыпляло, заставляя мыслям неповоротливо и лениво нежиться в состоянии сонливости. А Кайло не выносил жару даже сильнее, чем холод. От последнего, по крайней мере, можно было отграничиться плотным дублетом и толстой кожей перчаток. И все же, даже это, казалось, не всегда спасало Хакса от ползущего по его коже холода. Иногда он даже не снимал шинель, предпочитая оставить ее висящей на плечах. Иногда оставлял перчатки, еще реже — оставлял сапоги, вместе с этим не расставаясь с формой до начала цикла сна, когда вынужденно приходилось переодеваться в тонкую футболку. От него не утаились те моменты, когда Хакс, в одно мгновение тонко вздрогнув, начинал методично растирать свои обнаженные ладони, пытаясь отчаянно заставить к ним прилить хоть немного крови. Его руки в умеренном освещении каюты светились алебастровой бледностью, являли взгляду просвечивающуюся сеть синих вен — и жалили холодом, стоило Кайло коснуться их собственной кожей. От него не укрылись и те мгновения едва заметной дрожи, что изредка пробегала по телу Хакса мимолетной, но остро колющей волной. Это не касалось Рена напрямую. Стоило признать, это едва ли волновало его. Конечно, кроме тех моментов, когда он вспоминал об этом посредством плотно прижатых к его телу ледяных ладоней и стоп. Засыпать рядом с Хаксом означало служить личным обогревателем. Рен не мог не прошипеть, когда тот ловко и торопливо нырял к нему под одеяло, вцепляясь в его бок холодной рукой. И Хакс, в отличие от него, шипел удовлетворенно. Закрывал глаза, неразборчиво и тихо что-то пробормотав, и не скрывал удовольствия, запрятанного в мягких чертах расслабленного лица. Спустя пару секунд он устраивал свои полусогнутые ноги около ног Кайло, и от его так близко расположенных стоп ощутимо веяло холодом, пробивало при соприкосновении кратким ознобом. Хакс буквально оплетал его, словно самма-верминот, и жадно поглощал продуцируемое его телом тепло: спешно укладывал обе ладони на его живот, прикладывал прохладную щеку к его груди, алчно перекатывался к нему ближе, не оставляя между их телами расстояния даже в дюйм. И Рен не мог заснуть, пока не уничтожил бы даже малейшие крупицы холода, прислоненные к его горячей, в отличие от Хакса, коже. Хакс был словно сосудом, в котором искусственно приходилось поддерживать жизнь — в который постоянно, методично и следуя строгому распорядку приходилось заливать расплавленное тепло. В самом начале это было пыткой, но с того времени для Кайло мало что изменилось: в определенные корабельные ночи Хакс навязчиво, слишком навязчиво напоминал ему, как остро он нуждался в том, чтобы его согрели. И не важно, если это означало отдать взамен свой собственный, заставляющий вздрагивать холод — в этом Хакс был нехарактерно для самого себя эгоистичен. Подобные ночи случались все чаще. И эта ничем от них не отличалась. Рена грубо вырывает из сна лед, безжалостно своими гранями впившийся в его тело — и нет ничего хуже, чем вдруг ощутить этот пронзительный холод, до этого будучи под мягкой и разгоряченной тяжестью одеяла. Оборванный сон напоминает падение с обрыва. Рен глухо вскрикивает, и плотно сжимает зубы, а потом инстинктивно отдергивается, но лед и не думает отступать. Он только плотнее прижимается к нему, не дает сбежать. Пытается ненасытно впитать весь тот жар, что в нем был. Ему требуется пара мгновений, чтобы сопоставить из всего этого ответ. Чтобы понять, что лед — это всего лишь прижатые к его пояснице всей своей поверхностью холодные стопы. Засыпать к Хаксу спиной было большой ошибкой. — Ты такой громкий, Рен. И когда он поворачивается назад, с раздраженным ворчанием ложась к нему лицом и вынуждая худые ноги соскользнуть со своего тела, то даже в темноте, слабо разбавленной льющимся через защитный экран мерцающим светом, видит лукавый взгляд Хакса, блестящий и игривый. Удивительно хорошее настроение для середины цикла сна, смутно думает Кайло. Кокон одеяла вокруг них в это время был теплый, нагретый, но даже этого Хаксу было мало. — И что бы ты делал без меня? — процедил Рен, и его голос, как и всегда после сна, грубостью резал слух. — Наверняка, замерз бы насмерть. Хакс раздосадовано и наощупь толкнул его в плечо, хмыкнув подозрительно бодрым голосом: — Лучше согрей меня. Не болтай попусту. Крифф, он был невыносим. — Давай сюда, — недовольно пробормотал Рен. И сам подвинулся ближе, пока не нащупал изящную линию одной из его стоп, которые тот и сам почти толкал в его руки, согнув и прижав к животу ноги. Он поймал ее в горячий капкан своих ладоней. Казалось, в его руках неумолимо таял плотный комок серебристого снега, будто прихваченный с собою с вечно ледяного Илума. Он обжигал кожу рук холодом — его пальцы, словно укушенные порывом мерзлого ветра, в один миг онемели. Складывалось впечатление, что по конечностям Хакса и вовсе не текла кровь — там циркулировала по сосудам стылая вода, крадя желанное тепло. Хакс что-то бормотал — наверняка, нелепую и бессвязную похвалу — греясь о его разгоряченное тело. Вот таким, разомлевшим, непринужденным, он был только в те минуты, когда от него отступал его привычный холод. Кайло любил эти моменты, хотя никогда бы в этом не признался: они оба словно утопали в теплой снежной дюне, прижавшись щекой каждый к своей подушке, а сон подкрадывался незаметно, вырисовывался за изнанкой век предстоящим за ним пробуждением, и накатывал безмятежно и спокойно, как волны накатывают на берег. Когда он выпустил из его рук потеплевшие стопы, то после этого, удивляясь самому себе, взялся и за его ладони. Его собственные широкие ладони полностью скрыли их за собой. Они — то единственное, что разбивает неумолимый холод ладоней Хакса. Единственное, что разбивает лед его кожи. Хакс рвано и словно бы удивленно выдохнул перед его лицом. — Когда, наконец, растает лед на твоей коже? — устало пробормотал Рен. Сонливость то исчезала, отрезвленная холодом, то вновь появлялась, наполняя веки тяжестью, а голову — легкой, но приятной дымкой. Перед собой он услышал короткий смешок, вырвавшийся у Хакса в ответ на его чересчур поэтичный вопрос. Кайло наклонился, почти прижался открытым ртом к колыбели его сложенных ладоней, и медленно выдохнул, опалил теплым дыханием кожу, пытаясь согреть. И продолжал дышать в нее, пока холод покорно не отступил. Его дыхание, тихое, расслабленное, но столь громкое в тишине спальни, не заглушенное даже спокойным и ритмичным дыханием Хакса, продолжало литься на чужие руки мягким и разгоряченным потоком, его пальцы продолжали разминать чужие кисти, от края к краю, от сустава к суставу, а глаза, пусть и почти ничего не сумев разглядеть в темноте, лениво блуждали по лицу напротив. В это мгновение Рен необъяснимо почувствовал себя счастливым. Вокруг была лишь умиротворенная тишина, мягкость стандартного одеяла, разделенного одно на двоих, и даже смятение, столь часто посещающее его, исчезло, ускользнуло так же незаметно, как только это могут делать сны. Этот безмятежный момент казался ловко выхваченным из чужих рук, казался украденным кусочком чей-то другой, незнакомой ему жизни. Жизни, где было время на нежность. — Хватит, — вдруг бросил Хакс, отдергивая теперь теплые руки. — Как я и говорил, ты слишком громкий. Один из нас пытается заснуть. Рен хмыкнул. Крифф, все-таки Хакс был невыносим.