О боли, случайных встречах и музыке на кончиках пальцев

Тэхён не хочет возвращаться домой в пустую квартиру, где стены пропитаны запахом боли и отчаяния, где смерть как полноправный жилец оставила свой след на вещах. У него почти нет светлых воспоминаний связанных с этим местом, только те, когда ему было пять или шесть лет, когда отец ещё любил его, а мать не ушла. Когда на кухне всегда пахло свежим хлебом, звучал счастливый смех, а у него самого щеки сводило от постоянных улыбок. Прошло пятнадцать лет, и эти воспоминания покрылись пылью времени, почти стерлись из памяти, как предрассветный сон. Иногда Тэхён думает, что всё это и было лишь сном. Он выходит из здания больницы, срывает с плеча черно-белую ленту и бросает в ближайшую урну. Похороны, фальшивые скорбь и улыбки сломали в нем что-то, что позволяло ему день за днем вставать по утрам и двигаться вперед. У него больше нет сил. Тэхён не плакал, когда врачи объявили страшный диагноз; не плакал, когда отец, заходясь кашлем, звал его. Тэхён стоял, прижавшись лбом к закрытой двери, и слушал, до боли сжимая ладони в кулаки. Он ждал. После ухода матери отец стал другим человеком, из ласкового и заботливого мужа превратился в замкнутого и агрессивного мужчину. Тэхён получал за малейшую провинность, не понимая, в чем его вина, не знал, почему отец запирал его в комнате и забывал кормить, когда он спрашивал где мама. Не понимал, почему глубокими ночами отец горько плакал, выл, думая, что его никто не слышит. Но Тэхён слышал, и со временем научился понимать. Чем старше он становился, тем глубже корнями прорастала в его сердце обида: на мать, которая ушла, ничего не сказав, на отца, вымещающего свои злость и разочарования на нём. Тэхён ждал. Когда отец перестал его звать, когда из-за закрытой двери прекратили доноситься звуки, Тэхён не почувствовал ничего. Ни злости, ни радости, ни облегчения, словно он стал таким же пустым, как и дом, в котором он жил. Здание больницы остается далеко позади, Тэхён идет, не разбирая дороги, засунув руки глубоко в карманы. Он вклинивается в людской поток, и тот несет его по знакомым улицам, минуя магазины и светофоры, автобусные остановки и кафе. Тэхён тонет в гуле чужих голосов, на несколько мгновений позволяя себе раствориться в нем, стать частичкой чего-то большого и хаотичного. Он приходит в себя возле схемы метро, бездумно пялится на разноцветные ветки, мысленно пытаясь объединить их в рисунок, но линий так много, а Тэхён слишком устал. Спускаясь вниз, он не думает, куда поедет, телефон во внутреннем кармане пиджака настойчиво гудит, требуя внимания, но Тэхён игнорирует его. Он садится в первый же подошедший вагон, хватается за поручень и закрывает глаза, слушая перестук колес и тихие перешептывания других пассажиров. Какой была бы его жизнь, если бы мать не бросила их? Стал бы отец таким? У Тэхёна нет ответов. Он не видел мать с тех самых пор и не хочет её искать. Иногда, в детстве, он представлял, как открывается дверь, как мама ступает внутрь своей легкой походкой и в доме снова звучит её счастливый смех. Как наяву чувствовал запах её духов и тепло объятий. Но фантазии развеивались как дым на ветру, оставляя после себя только горькое послевкусие на языке и полные невыплаканных слез глаза. Тэхён выходит из вагона, с запоздалым удивлением понимая, что приехал в район университета. Он не был на занятиях уже неделю, погруженный в апатию и бумажную волокиту. Ноги сами несут его к центральным воротам, мимо других учеников, кто-то окликает его, но Тэхён не обращает внимания. Он останавливается возле музыкального отделения и с тяжелым сердцем толкает дверь. Внутри тихо, и только в самом конце коридора он слышит знакомую мелодию — теплую, и в тоже время холодную, ласковую, как материнские объятия, и грубую, как руки отца — от неё внутри всё сжимается, сводит горло, а на глаза наворачиваются слезы. Тэхён всхлипывает, и ему кажется, что звук эхом разносится по коридору, даже музыка на мгновение замолкает, но затем звучит с новой силой, уже другая — яростная, дикая. Как завороженный он идет на звук, влекомый непонятными чувствами, легонько толкает дверь и замирает на пороге, боясь даже дышать. Он рассматривает спину затянутую в черную рубашку и светлые волосы, маленькие ладони, порхающие над клавишами, ровный нос и пухлые губы. Тэхён молчит, привалившись плечом к стене и, закрыв глаза, растворяется в музыке. Он не знает, сколько стоит так, пока неизвестный парень продолжает играть, терзая его сердце невидимым ножом. Вся боль, всё разочарование, тоска, злость выходят из него, растворяясь в музыке, которая снова меняется, словно её исполнителя швыряет из стороны в сторону, как маленькую лодку в шторм. Теперь она пропитана невыносимой нежностью и такой глубокой тоской, что Тэхён невольно подается ближе, распахивая глаза. Он встречает чужой взгляд, и чувствует себя преступником, вторгшимся в дом. Неизвестный парень поджимает губы, смотрит настороженно, музыка резко обрывается на высокой ноте, хлопает крышка. — Извини, — выдавливает из себя Тэхён, выходит хрипло, а по щекам текут непрошеные слезы. — Тебе нужен класс? — голос кажется ему знакомым, но Тэхён не может вспомнить кто это. — Нет, я, извини. Тэхён толкает дверь, но та не поддается. Ему хочется сбежать, куда-нибудь, куда угодно, лишь бы подальше от этого прямого взгляда, от упреков. Он чувствует, что задыхается. — Эй, ты в порядке? Нет, нет, нет. Нужно уйти, нужно. — Эй-эй, успокойся, я тебя не выгоняю. Просто удивился. Грудь сдавливает, в ушах шумит, а чужой голос звучит глухо, будто кто-то накрыл Тэхёна огромным ватным одеялом, почти не пропускающим звуки. — Ты же Ким Тэхён, правильно? Я Чимин, Пак Чимин, помнишь меня? Эй, давай, смотри на меня, — Тэхён узнает его. Пак Чимин — улыбчивый и смешливый парнишка с музыкального. Тот хватает его за плечи, встряхивает и пристально смотрит, глаза в глаза. — Я здесь, с тобой. Давай — вдох и выдох, давай. Вдох, на четыре выдох. Тэхён послушно дышит, пока перед глазами пляшут цветные пятна, а откуда-то издалека доносится голос матери: «мой милый мальчик». И вторящий ей голос отца: «мой сын». Тэхёну кажется, что он сходит с ума. — Эй, Ким Тэхён, не отключайся! Тэхён! Он приходит в себя на полу под тихую колыбельную, его голова покоится на чужом плече, руки зажаты между чужих бедер. Тэхён узнает эту песню — мама часто пела ему её в тех воспоминаниях, что можно спутать со сном. — Ты как? — почему-то шепотом спрашивает Чимин. Тэхён пожимает плечами, ничего не отвечая. На языке крутится много вопросов, но он молчит, впитывая такое позабытое человеческое тепло. — Спасибо, — выдавливает он из себя спустя время, когда градус неловкости грозится дойти до максимальной отметки. Он пытается отстраниться, но Чимин неожиданно крепко хватает его за запястье и пытливо заглядывает в лицо — брови сведены к переносице, губы сжаты в тонкую линию. — И часто с тобой так? — Тэхён не понимает. — Ну, приступы, — Чимин немного тушуется, но руку не убирает. — Впервые. — Я слышал о твоём отце, соболезную, — в карих глазах Чимина неподдельная печаль. — Спасибо, — Тэхён старается, чтобы это прозвучало искренне. Он ненавидел отца последние десять лет, и никто не мог бы обвинить его в этом. Но где-то глубоко внутри скребется позабытое, сокрытое под множеством замков чувство, принятое считать любовью. Во сне ли, или в реальности, но он помнит отца другим — ласковым, добрым, заботливым, и эти воспоминания причиняют ему боль. Потому что теперь он никогда не узнает, что было бы дальше. Может отец смог бы измениться? Может смог бы снова полюбить его? Может они снова могли бы стать семьей? Теперь он никогда не получит ответы на эти вопросы, потому что мужчины, которого он звал отцом, больше нет. От него осталась только кучка праха в фарфоровой урне и старые фотографии в альбоме, спрятанном под кроватью. — Нам пора уходить, уже поздно, — Чимин отпускает его руку и поднимается на ноги. Тэхён остро чувствует потерю, но послушно встает следом, позволяя вести себя как марионетку в сторону выхода. На улице опускаются сумерки, холодный ветер разводит в стороны полы пиджака, кусает щеки и зло бросается в лицо. Чимин рядом с ним плотнее кутается в шарф, кидая на него странные взгляды. — Э, Тэхён — я же могу называть тебя Тэхён? Мы ведь ровесники — тебе есть куда пойти? — Я не бездомный, — Тэхён не понимает. — Извини, я не в этом смысле, — Чимин тушуется, частит, — просто смерть, похороны, это тяжело. Извини, если лезу не в своё дело, но мне кажется, тебе сейчас не стоит оставаться одному. Я живу тут неподалеку, снимаю квартиру вместе с нашим сонбе, может ты его знаешь — Чон Хосок с танцевального. Он замечательный и не будет против, если ты зайдешь. Можешь остаться у нас, если хочешь, у хёна в комнате очень удобный диван, но ты можешь поспать и у меня. В смысле на моей кровати, а я посплю на диване. Да. В общем, если ты не против. Тэхён с нарастающим удивлением слушает весь монолог, под конец которого Чимин весь покрывается румянцем — щеки, уши и даже шея. Он не понимает что происходит, почему этот почти незнакомый парень протягивает ему спасательный круг, почему не оставит его, как это сделали все остальные. Тэхён очень хочет согласиться и сам не замечает, как просто кивает в ответ. Чимин расплывается в улыбке и, схватив его за руку, тянет за собой. — Пойдем скорее, на улице холодно, а на тебе только костюм. Плотная пружина внутри медленно ослабевает, Тэхён ощущает, как с каждым шагом становится чуточку легче дышать. Несмотря на срыв, на потери, несмотря на всю ту клокочущую внутри боль, он чувствует начало чего-то нового, чего-то светлого, яркого и живого. И впервые за последние пятнадцать лет он чувствует себя живым.