Похороны нашей юности

      В таверне тускло горит свет, а тихие перешептывания сопровождаются звонкими ударами бокалов и резкими выкриками уже давно пьяных людей. Здесь всегда царила особенная атмосфера, а за столиками и около барной стойки можно было встретить знакомые лица, после завести с ними приятный диалог за бокалом одуванчикового вина. Все вечера становились лучше, если проводились в таверне. Мелодия лиры, красивые песни бардов, счастливые подвыпившие посетители и уставший Чарльз — такой была таверна для Кэйи, и, если бы кто-нибудь спросил у него, каково находиться в данном месте, он бы сказал именно так. По-домашнему тепло и уютно. Да и, наверное, Альберих бывал здесь так же часто, как и у себя дома. Немного выпив, можно было растрясти мысли, сбросить весь накопившийся груз за день и расслабиться. Кэйа говорил, что это волшебные свойства алкоголя, что он действует словно успокоительное, хотя на деле это не более, чем обычное состояние алкогольного опьянения. Он знал это, отлично понимал, но данное состояние лёгкой эйфории, уверенности в себе — то, ради чего Альберих и пил. Для этого хватало лишь двух бокалов вина, хотя иногда после этого пить хотелось ещё сильнее. Но он не против этого: напиваться до потери памяти, до звона в ушах, до того момента, когда боль уже не чувствуется. Обычно сильно напившись, Кэйа просто засыпал, не зная, что было после и не помня, что было до. Утром его сопровождали головная боль и тремор в руках. Как сильно хотел бы он проводить такие дни в постели.       Таверна всегда была вторым домом и уютным местечком, любимым во всём Мондштате. Но иногда Альберих не имел желания там находиться. Он неторопливым шагом подходил к двери, медленно открывал её, а на него глядели два пылающих огня — его взгляд всегда словно был пропитан элементом, какой он получил, иначе Кэйа не мог объяснить, почему внутри всё так неприятно жжёт. Но уходить он не собирался, он не собирался проигрывать, не собирался портить себе же вечер, хотя понимал, что расслабиться за бокалом вина уже не получится. Дилюк был для него чем-то отталкивающим, но и привлекающим одновременно. Общение с ним сейчас — сплошная головоломка, для которой, видимо, Кэйа был слишком глуп, всегда начинал сначала, всегда ошибался, всегда поворачивал не ту деталь, и пазл не собирался. И всё же нельзя было отрицать, что потерпел поражение он ещё тогда, ещё тогда выбрал неверную последовательность: слова, место, время. С тех пор, пожалуй, каждый исход его захода на решение головоломки был заранее предрешён. С каждой совершённой ошибкой, казалось бы, простенькая цель превратилась в нескончаемый лабиринт вариантов, действий, лабиринт, из которого, видимо, уже и не выбраться. Альберих прекрасно понимал, что его и Дилюка уже давно совсем ничего не связывает, он терял к нему интерес с такой же скоростью, как и приобретал его. Может быть, он такой скучный лишь потому, что Кэйа не может найти к нему подход? Разве этот человек вообще может быть скучным? Слишком хорошо он знал Дилюка, чтобы так утверждать. Но он знал не того Рагнвиндра, что стоял сейчас за стойкой, аккуратно протирая бокалы, он знал его как амбициозного будущего рыцаря и хотел бы, чтобы тот в его памяти таким и остался. Этот образ напоминал ему о светлых временах, о тёплых объятиях, о душевных разговорах. Он никак не мог связаться с нынешним холодом и отстранённостью между ними. Теперь его глаза не горели любопытством, когда Кэйа оживлённо говорил, как там у него дела. Да и рассказывать сейчас то нечего. Обычная рутина, сопровождающаяся приёмом пищи и недолгим неспокойным сном. Так неприятно возвращаться с работы утомлённым до изнеможения, надеется на хороший сон, но просыпаться от циклично повторяющихся кошмаров, кажется, они уже стали обыденностью, некой неотъемлемой частью каждой ночи, будто так нужно и с этим абсолютно ничего не поделаешь. Да и если бы заснуть было бы так легко. Альберих любил засыпать в состоянии опьянения: никаких мыслей, никаких переживаний — всё достаточно быстро. Он считал данный способ спасительным, хотя на утро был готов взять все свои слова назад.       Обычно в вечера, когда за стойкой стоял вовсе не Чарльз, а сам владелец винокурни, Кэйа мог завести диалог с кем-то из посетителей, но потом он в любом случае садился за стол один, повернувшись спиной к Дилюку, чтобы напиться до нужного ему состояния. Не изменяя себе, офицер поначалу подкалывал Рагнвиндра, выводя его на разговор, тот даже отвечал в силу своей вежливости, но из этого ничего не складывалось. Всегда было заранее понятно, что не сложится. Он и не надеялся, но где-то глубоко внутри чувствовал, как сильно хочет вернуться в счастливые времена, хотя счастливыми они никогда не были. А те, что были, Кэйа и вовсе совсем позабыл. Всё, что осталось от них в памяти — пропитанный холодом взгляд его родного отца, в котором смешались надежда и ненависть. Это было начало конца. После этого Альберих не смог бы назвать свою жизнь беззаботной.       Вино жгло горло, так же неприятно разливаясь по организму, но оставляло сладкое послевкусие на языке; Кейа неосознанно хотел выпить ещё. Он знал, что если рано или поздно его не погубят собственные мысли и чувства, то погубит алкоголь, которыми он пытается их заглушить. Сейчас он вслушивался: кто-то еле слышно рассказывал своему собеседнику какой-то «секрет», что, конечно же, никто не узнает, кто-то в полный голос говорил тост, а кто-то вёл себя заметно громко. И всё под медленные мелодичные и достаточно тихие песни бардов, но к сожалению, голоса почти полностью заглушали эти мелодии. За пьяными людьми всегда так интересно наблюдать. Алкоголь действовал на всех по-разному, оттого и становилось любопытно, но в то же время и страшно смотреть на то, что вытворяют посетители таверны. Кэйа же не мог понять, что чувствует сам. Эйфория сменяется чем-то неприятным, ему больше не хочется разговаривать с людьми за другими столиками, кажется, это количество алкоголя уже не действует как раззадориватель, скорее наоборот нагоняет гнев и беспокойство. Утром он уже ничего из этого не вспомнит. В голове пусто, но что-то давит, что-то очень сильно давит, нагоняя страх. Альберих ловит себя на мысли о том, как же жалко сейчас выглядит со стороны и как же жалки причины, по которым он доводит себя до такого состояния. Лица людей становятся размытыми, а разговоры, кажется, теперь больше похожи на набор непонятных звуков, словно хилличурлский язык для тех, кто его ни разу в жизни не слышал. Или словно просто какой-то… обычный посторонний шум — что-то совсем-совсем невнятное. Кэйа подносит к лицу бокал, улавливает лёгкий запах мёда и цепляется за него, чтобы хотя бы на чём-то сконцентрироваться. Рядом стоит уже пустая бутылка, которую он взял, чтобы позже не возвращаться к стойке.       А на винокурне весной всегда пахло виноградом. Ещё в детском возрасте Альберих любил гулять среди виноградных грядок и изучать этот аромат: что-то нежное и лёгкое, тонкое и свежее по ощущениям, с еле уловимой сладостью. Сколько он прожил в этом месте, но этот запах ему не надоел, наоборот, стал ассоциироваться с чем-то тёплым и уютным, по сути, просто был для него родным. Всегда навеивал приятные воспоминания, в которых Кэйа в компании Дилюка рвал этот самый виноград и ел его прямо на месте. Так ягоды казались им более вкусными. Всегда, когда Альберих проходил мимо винокурни, он вспоминал это, вспоминал эти времена и их беззаботность.       Мондштат всем был известен как город свободы и ветров. Куда бы ты здесь не пошёл, тебя будет сопровождать лёгкий прохладный ветерок. Для кого-то это не просто освежающий ветер, а хранитель. Хранитель как хороших, так и не очень, воспоминаний. События словно смешиваются с ним и всякий раз напоминают о себе, когда тебя обдувает прохладой. И в каждом месте этого города ветер свой — особенный. Как ни странно, но он и пах, и звучал по-разному. Так, например, от Озера Звездопадов веяло умиротворением и запахом львиного зева, словно песни бардов на площади: такие красивые, мелодичные и в меру медленные. А Горы Буревестника, наоборот, нагоняли беспокойство, но в этом была какая-то изюминка, как в каком-то сложном поручении, когда вроде и страшно, но оттого только интереснее и рискованней. И так странно осознавать, что у каждого свои воспоминания, свои запахи, чувства, ассоциации. Это хоть и очевидно, но так непривычно, ведь мы всю жизнь проживаем в своих мыслях, в своих переживаниях и иногда даже не думаем, как другие смотрят на привычные нам вещи. Интересно, а какие чувства вызывает этот же запах винограда у Дилюка? Такие же тёплые, как у Кэйи или наоборот, какие-нибудь менее приятные? Или же этот аромат вообще для него ничего не значит? Застревая лишь в своих ассоциациях, Альберих никогда ранее не задумывался об этом. И всё же каждый раз смотря на винокурню, он слышит детские радостные голоса, прерываемые пением птиц. Это так больно, но с другой стороны так приятно… Кэйа совсем не мог понять этих чувств. Это будто… вино. Это как далеко не первый бокал вина, обжигающий всё внутри, но оставляющий во рту что-то заметно сладкое, терпкое, как далеко не первый бокал вина, что сначала заставляет тебя радоваться, а потом ты начинаешь жалеть, что решил выпить ещё немного. Многие свои чувства Альберих сравнивал именно с вином, так он лучше понимал их, да и пить, когда подмечаешь каждую деталь во вкусе и обдумываешь, на что же она похожа, становилось интереснее.       Пара детских голосов, прерываемых пением птиц… Кэйа оглядывался, думая, не показалось ли ему. Среди зелени он заметил знакомую-знакомую красную макушку. Не такой, как сейчас… Наверное, каждый, кто знал Дилюка, сказал бы, что он совсем не похож на обладателя Пиро элемента. Все владельцы пиро Глаза Бога, которых Кэйа знал, отличались своей эмоциональностью и упорностью, они как яркие-яркие искорки, которые в будущем обязательно станут пламенем. Пламя Дилюка же давно уже потухло. Раньше он тоже был активным, открытым, мечтательным и таким невероятно амбициозным ребёнком, все взрослые в окружении возлагали на него большие надежды, а он всегда их оправдывал. Пока не погас. Кэйа хорошо помнит тот день, когда не оказался рядом. Он всегда был опорой Рагнвиндра, его напарником и мозгом в их команде, но тогда невероятно сильно подвёл его. Как же неприятно думать об этом. Теперь они больше никогда не сразятся плечом к плечу так же, как и раньше. От этой мысли невыносимо тоскливо, но как бы то ни было, так уж получилось, сейчас это можно только принять. Но как же Кэйа скучал по былой светлой улыбке Дилюка, которой не видел уже, кажется, целую вечность. Но смотря на всё ту же красную макушку, он замечает эту самую улыбку, какой раз уже протирая глаза и осматриваясь. Этого маленького радостного мальчишку хотелось обнять, зная, как в будущем его мечта с треском, звенящим в ушах, разобьётся вдребезги. И Альберих сделал один шаг на встречу; под ногами негромко зашуршала трава. Снова шагнул. И начал неспешно, но чуть более увереннее идти вперёд. Как было в мгновение не остолбенел, почувствовав, как внутри всё знакомо жжёт. Только не тот самый взгляд… Только не тот самый словно прожигающий дырку в тебе взгляд, с которым Дилюк каждый раз встречал Кэйу в таверне, стоя за стойкой и делая посетителям коктейли. Почему этот ребёнок так смотрит? Почему он вообще здесь находится?       — Кто ты? — Дилюк, всё тот же Дилюк, но говорящий ещё не до конца сломавшимся и совсем уже непривычным голосом. Он смотрит прямо в душу, почему это так… неприятно?       — Братишку своего не узнаёшь? — всё в той же своей немного шуточной манере спрашивает Кэйа. Он и сам этого «братишку» не узнаёт, раньше ему казалось, что этот образ живёт только в его памяти.       — Что?.. — он скривился, осмотрев того Кэйу, на которого сейчас смотрел. — Что произошло?..       Будто сам Альберих знал, что там у него произошло. Все говорили ему, что он выглядит крайне нездорово, но всегда склонялись к тому варианту, что Кэйа просто часто пьёт. Так и было, если говорить начистоту, но в таких ситуациях сам офицер никогда не вспоминал о своих кошмарах и бессоннице. Да и их он просто всегда глушит… тем же алкоголем.       — Ну а мне то откуда знать, — Альберих сказал всё как есть, не став придумывать красивые отговорки. Ему незачем врать. С этим человеком он мог быть честен. Но Кэйа не мог стерпеть этой давящей атмосферы между ними, словно сейчас он всё ещё в таверне и говорит с Дилюком у барной стойки, медленно вертя бокал с вином в руках. Ему так не по себе болтать сейчас с ним, зная, что будет через несколько лет. И он хотел бы не смотреть ему в глаза, не смотреть в лицо, просто не смотреть, просто потерять зрение хотя бы на время, чтобы не видеть его, чтобы не чувствовать себя полным придурком сейчас. — Что такое?       — Кэйа, которого я знаю, — он запнулся, словно передумай говорить то, что хотел — нет, тебе… тебе нужна помощь! — что-то в его голосе дрогнуло, но заговорил Дилюк громко и уверенно. И если обычно при виде Кэйи глаза взрослого Рагнвиндра наполнялись безразличием, сейчас эти глаза горели страхом и сочувствием, потому-то Альберих не хотел смотреть в них.       — Помощь?.. — Кэйа усмехнулся, а позже прикусил губу. Он отлично знал, что ему помощь уже не нужна. А вот ему, маленькому мальчику, на которого возложили огромную ответственность и всю свою надежду так, что он чувствовал, будто обязан спасти весь свой народ, ещё как была нужна. А вот он, потерявший последних дорогих ему людей в своей жизни по своей ошибке, нуждался в чьём-то понимании и сочувствии. Сейчас же Кэйе ничего не нужно. Он научился. Научился справляться со всем сам. «По-взрослому справляться» — так считал Альберих. Потому что вино детям, увы, не продают. В душе он всё ещё… всё ещё потерявшийся, свернувшийся в комок от страха ребёнок, ребёнок без будущего и без мечты, ребёнок, который предпочёл бы исчезнуть, пропасть в небытие, вместо того, чтобы бороться. Возможно, Дилюк уже давно ему не интересен в общении, но смотря на него, он скучает, по-настоящему скучает. Настоящий взрослый, настолько настоящий, что смотря на себя, Кэйа может лишь сочувственно посмеяться и отвести взгляд. — Мне нужна помощь?       — Определённо! — импульсивно выдал Рагнвиндр, всё больше и больше пугаясь, вглядываясь в лицо собеседника. Он словно знал обо всём, знал, до чего прославленный офицер Ордо Фавониус докатился, как много ужаса Кэйа видел на его лице. Или… на своём тоже? Нынешний Дилюк мог бы сказать, что этот офицер и показывает хороший пример того, как работает орден — никак. Наверное, так и есть, но Альберих почти никогда не подвергался осуждению жителей, скорее наоборот, его считали красивым, но загадочным мечником, романтично выпивающим вино после работы. Как же много людей полушёпотом обсуждали Кэйу в таверне, не зная, что в это место не то, что он, а их архонт частенько наведывается. А сам офицер понятия не имел, нравится ли ему такое внимание к его персоне или нет. Но если нужно было достать информацию, это всегда помогало, кто ж с таким не заговорит. Да и в той же таверне можно было обзавестись связями, а это никогда не мешает.       — Знаешь, Дилюк, — начал он вполголоса, тяжело выдохнув перед этим — пожалуй, тебе стоит убить меня, как только ты сочтёшь, что я для тебя близким человеком больше не являюсь, если я таковым ранее вообще считался.       Пейзаж смазался и тишина начала перебиваться какими-то другими посторонними неприятными для ушей звуками, а размывшийся силуэт Дилюка тоже что-то бормотал, но Кэйа не мог расслышать, что именно, пока его голос не стал более грубым, всё ещё неслышным, но действительно заметно грубым, словно повзрослевшим. Винокурня почему-то сменилась на белый жгущий глаза свет, а голос стал отчётливее в тот момент, когда Рагнвиндр полностью в нём растворился.       — Сколько раз я просил тебя не напиваться до такого состояния — ты никогда меня не слушаешь, — Дилюк подошёл к столику, где ранее выпивал Альберих. всё-таки не убил?..