dusk till down

У его парня тёмные волосы и хмурый взгляд. Наглая усмешка на лице, острые скулы, серо-зелёные глаза. Его парень держит под собой весь район, воплощая в безумной ярости под внешней ангельской красотой символ жестокой справедливости. Он — карающий молот в руке Создателя под детским прозвищем то ли из комиксов, то ли из карточной игры. Его парень одевается экстравагантно. В юности панковал с ирокезом, с годами — больше ядовитой элегантности, но не без отсылки к тому, через что формировалась его личность. У его парня пиджак в клетку, штаны в полоску, чёрные свитера и футболки, которые так приятно снимать по вечерам или нежно прижиматься синяками к мягкой материи. Его парень резок, не осторожен, лезет на рожон. Пускай он стоит выше, но всё равно… парня хотелось защищать от всего. От всего кошмара улиц, от отчима с претензиями, от шальной пули. Собирать за него дырки в теле, ходить безмолвным щитом. А лучше быть другом. Он был его правой рукой, телохранителем, любовником, парнем, другом — они слились в одно целое, синтезировались, ассимилировались друг в друга как личности, но две последние ипостаси были ему ближе всего. Парень и друг. Друг и парень. Его любовь. У его парня нормальный отчим — лучше, чем никакой, и лучше, чем отсутсвие семьи как таковой. Он не имел, просто не имел права лезть в его личную жизнь и заставлять его сердце сжиматься от боли разговорами о родителях. Да и не знал он, собственно, ничего, и стремился случайно не знать. Если его парню больно — больно и ему. У его парня тяжёлые сигареты с концентрированным дымом, белые бессвязные клубья, вылетающие изо рта и противная ягодная жвачка. Его парень пьёт коньяк, не закусывая, и пачкает руки в крови, не поморщившись. Его парень улыбается редко; на работе — никогда. Усмешка, ухмылка, но только неискренние горечь и радость; он вообще сутками живёт в своём образе, пока не приходит в его убитую однушку и они не ложатся друг на друга в ванную. Тогда у его парня нервно дрожат сведённые мышцы плеч, белеют ключицы, устало наклоняется подбородок. Глаза закрываются, как при сне, хриплое дыхание выравнивается, и он не думает больше ни о чём, кроме как любви к нему — это приятно понимать, а ещё больно от мысли, что моменты эти настолько редки. У его парня бархатный голос и больная душа. У его парня болят сломанные когда-то рёбра, беспокойный сон с кошмарами и куча затаённых страхов. Его парень просит забыть его, чтобы не раниться об эту боль самому, не утонуть в тревоге за него — а он не может без него дышать, зная, что сейчас он засыпает один. Совсем. Один. Поэтому продолжает упрямо клеить пластыри на старые сердечные и телесные раны, целует разбитые костяшки и настороженно прислушивается к его сонным бормотанием. Каждую ночь он признаётся ему в любви — жаль, что лишь во сне. Но пока ночь сменяется ночью, надежда услышать это при свете земном лишь крепнет, как крепнут и их чувства. И за своего парня — придурка Комолова — он, Шрам, порвёт на куски всех демонов, что норовят прорвать защиту его царства сна. Потому что без Джокера у него самого смысла жить нет.