Насытиться

      Она ему в глаза улыбается, а сама царапает себе под столом ладонь почти в кровь, только бы не утонуть в густой пелене – на ней ещё следы войны, не сошедшие, они в обломанных крыльях на лопатках и тонкому ряду позвонков – всё такое тонкое, бледное, и дрожит от внутренних бесов.       – Доброе утро, Жан.       Они теперь, вроде как, семья.       Анна привыкает – медленно, постепенно, со страхом, бежит прочь от одной войны к другой, такой же, только внутренней – когда жажда окутывает раскаленным огнём кости, нашёптывая на ухо свою вечную песню.       И там же всплывает фанатичная идея отплатить миру за вторую жизнь, скрытая пока только в несколько слоёв из нервных срывов, когда она твердо решает, что будет спасать, как раньше, как умеет – иначе умрёт.       Это довольно страшно, но ничего.       Во внимательных глазах гораздо больше времени чем в её собственных – оно медленно скапливается туда и совсем не отражается на лице – своеобразная плата.       Там ещё сталь, кровь, и такая же идея ответить спасением – а ещё там тьма.       Аннушку к ней тянет – до дрожи в пальцах, до скрежета лёгких о решетку рёбер, до головокружения – гораздо худшей жаждой, и ей мучительно стыдно, и она привыкает.       Жан помогает – объясняет, показывает, придерживает за плечо и серьезно заглядывает в лицо, встречает её слезы после того, как организм отказывается принимать кровь, и снова объясняет.       От этого легче и Анна верит.       А голос его – хриплый, горький, истинно мефистофельский – словно толкает в спину, хотя она и так у самого края, потому что невозможно жить – или что они называют жизнью? – под одной крышей с тем, у кого внутренние тени страшнее тех, что клубятся снаружи.       Кажется протяни руку и можно коснуться ожившей темноты, той, которая склоняет к ней единственным осязаемым силуэтом среди тяжёлых вод подступившей жажды.       И ей хочется коснуться.       Сколько в свете добра, Анна?       У неё под кожей страх – чистый, тяжёлый, ледяной капкан военных действий, затягиваться петлей на шее, и тонкое тело окутывает крупная дрожь – пожалуйста, пожалуйста, помоги мне!       Жажда обжигает, окутывает и умоляет коснуться удлинившимися клыками мужских запястий, действуя исключительно на тягучем желании насытиться и наплевать на то, что тело рядом с ней давно мертво – как и её собственное.       Они все тут чудовища.       Анна почти успевает вцепится пальцами в чужую руку, прежде чем её настойчиво отталкивают – Жан смотрит внимательно, с пониманием, и она выдыхает обескровленными губами извинения, пряча зрачки за глубокими тенями ресниц.       Тело продолжает противиться, не желая признавать зависимость от алого яда.       Разбуди своих демонов.       Впервые она пьёт кровь с наслаждением с его собственных губ – сухих, тонких, горячих – и привкус горечи разливается по её языку цветочной пыльцой, почти сладко – это только способ справится, вынужденная мера, все в порядке, Анна, посмотри на меня.       И она смотрит.       И знает, что если – когда, Аннушка, только когда! – она забьётся под ним застрявшей в сетях птицей, выпуская наружу клыки и когти, и всех своих демонов – он глаз не отведет, потому что в них те же бесы пылают.       А этот огонь помогает огню.