персики не слаще твоих губ

Дженни ведёт рукой, вырисовывает линии желанного тела, не отрываясь смотрит на Лалису, что лежит перед ней абсолютно голая с откушенным яблоком. Она - главная слабость для Дженни, она - её натюрморт, пейзаж, портрет, она - всё. Она - тот самый запретный сладкий плод, который художнице удалось вкусить пару лет назад и который она вкушает и по сей день. Вкус такой сладкий, как у персика, даже ещё слаще, он взрывается на кончике языка и заставляет стонать от удовольствия. Свет ложится на красивое худое тело так мягко, будто бы солнечные лучи, пробиравшиеся через открытое окно в мастерскую, нежно выцеловывают бархатную кожу. Манобан не сводит глаз со своей художницы, не двигается и позволяет быстрому взгляду запоминать детали своего совершенного тела. Он цепляется за родинку на шее, и его хозяйка сглатывает слюну, припоминая как вчера её зацеловывала, когда длинные пальцы натурщицы касались её в самых разных местах. Лежащая на белых простынях девушка это видит, ухмыляется, прекрасно понимая, что у шатенки терпение скоро разобьётся, словно хрустальная ваза, - вдребезги. Она знает, что абсолютно любого может покорить лишь одним взглядом больших карих глаз, но, когда эта женщина так жадно на неё смотрит и желает к ней прикоснуться, она об этом забывает и удивляется, почему Дженни из всех девушек целует и занимается любовью только с ней, почему она любит только её. Художница ловит игривый взгляд и крепче сжимает кисть в руках. Она почти закончила лучшую свою работу, над которой просиживала недели, но это того стоило. Её любимая женщина смотрит на неё с полотна, на её теле красные отметины, оставленные Дженни, чтобы каждый, бросивший на такую Лалису похотливый взгляд, знал, кому она отдана. Шатенка старается долго не задерживаться на манящей груди, и темноволосой девушке это совсем не нравится. Наконец, она позволяет своим худым рукам исследовать себя, оглаживать бока, касаться там, где могла бы коснуться Дженни, которая следует глазами за рукой, запоминает её путь и сглатывает, когда видит, что та уже между красивых длинных ног. Желание овладевает ею, и она теряет над собой контроль, медленно подходит к Лалисе, что откусывает наливное яблоко и протягивает художнице, что кусает его прямо из нежных рук, из которых оно падает и катится к мольберту. Они не сводят с друг друга глаза, прожигают взглядами, полными желания. Дженни опускается на колени перед тихо постанывающей женщиной, что удовлетворяет себя сама, преклоняется перед ней, целует её пальцы, большой посасывает. Пока одна рука сжимает чужое запястье родного ей человека, другая опускается на мягкую грудь, соски которой упираются в ладонь. Художница их пачкает в краске, пятнает, ставит клеймо. Хоть её руки и не раскалённое железо, но обжигают так сильно, что Лалиса громко стонет, мечется, и простыни складками собираются под ней. Кожа блестит из-за пота, и чёрная чёлка липнет ко лбу, закрывает прикрытые глаза. Дженни выпускает из плена рта палец, размазывает слюну на пухлых губах и приближается к лицу девушки, целует, облизываясь и языком просясь внутрь. Они целуются так, будто бы вот-вот попробуют друг друга впервые, но вкус уже выучен наизусть, однако удовольствие, что он приносит, растекается по венам словно в первый раз. Художница ловит вздохи и стоны, наваливается, придавливает своим телом, руками спускается всё ниже и ниже, убирает чужую руку, пальцы которой испачканы в соках, они пачкают и дженнины, хватаются за них, переплетают, крепко сжимают. Губы шатенки отрываются от губ Лалисы, целуют аккуратный носик, щёки, прикрытые глаза, брови, лоб и спускаются вниз, оставляя поцелуи на подбородке, который художница игриво кусает, улыбаясь ойканью Манобан, которая рукой прижимает к себе ближе, впечатывает в собственное тело, стремится стать со своей возлюбленной одним целым, но проклятая одежда Дженни этому мешает, и она выдыхает рваное: - Сними. - и добавляет после: - Пожалуйста. Её просьбу выполняют, но медленно. Длинные пальцы расстёгивают пуговицы белой рубашки не спеша, и Лалиса нетерпеливо стонет, наблюдая за этим, тянется помочь, но её руки откидывают, разрешая только смотреть. Это девятый круг ада, никак не иначе. Дженни - настоящий дьявол, что издевается над ней, наслаждается её страданиями, дразнит, упивается тихими мольбами, позволяет себе ждать, когда бедная девушка перед ней погибает и сгорает от жара собственного тела. - Ты прекрасна, моя женщина, - улыбается художница и стаскивает с себя верхний предмет одежды. Лалиса жадно рассматривает её грудь, тянется к ней рукой, хватает её, сжимает, крутит напряжённые соски и восхищённо выдыхает, когда слышит стон Дженни, а затем и сама стонет, но разочарованно, потому что и это ей не дают делать. На шатенке остались ещё широкие брюки, которые она снимать, кажется, и вовсе не собирается. Опять издевается над девушкой, позволяет ей только наблюдать, а когда и штаны падают на пол, и Ким их перешагивает, Манобан приподнимается, не может оторваться от голого тела, потому что нижнего белья под брюками не оказалось. - Дженни, пожалуйста, - молит Лалиса, но хитрая улыбка художницы не предвещает для неё ничего хорошего. Она губительна, и Лалиса поняла это только сейчас, когда она погибает от желания, чтобы к ней прикоснулись, попробовали её и чтобы она прикоснулась, попробовала, своим языком оставила мокрые дорожки по всему телу, чтобы красными пятнами остаться на этой женщине, что сейчас перед ней стоит и совсем не действует. Неужели она не хочет её так же, как Лалиса хочет Дженни? Ведь темноволосая будто в пустыне находится, ей нужно утолить свою жажду, а художница - это вода, найденная в прекрасном оазисе. И девушка знает, что она точно не мираж, потому что любимые руки, наконец-то, её касаются, заставляют лечь полностью, соприкоснуться спиной с твёрдой поверхностью и белыми простынями, оставляют пятна краски, оглаживают, исследуют, сжимают. Сама Дженни садится на бёдра возлюбленной, упирается промежностью в промежность, выбивает нетерпеливые стоны и двигается медленно, заставляя Лалису запрокидывать голову, биться ею, сжимать тонкую талию так, что на следующее утро там расцветут синяки. Ким останавливается, опускается, ловит чужие пухлые губы, целует их трепетно и продолжает развязные движения. Она знает, что её женщине хочется побыстрее, но ей так нравится мучить, выбивать просьбы, нетерпеливые стоны, видеть, как темноволосая не находит себе место под ней. А тот факт, что Лалиса запросто может получить своё, перевернув Дженни, оказаться сверху, но она терпит ради своей художницы, потому что знает, что той эти игры приносят удовольствие и наслаждение, согревает её сердце, в котором смогла поселиться лишь эта красивая длинноволосая женщина. - Прошу тебя, - шепчет, - Дженни, пожалуйста... - её ангельский голосок, словно самый сладкий нектар, вливается в уши Ким и будоражит разум. Она сейчас такая умоляющая и просящая, такая жаждущая и желающая, что Дженни уже не может и сама вытерпеть это, и поэтому даёт то, о чём её так просят. Лалиса глаза распахивает, потому что шатенка в одно мгновение спустилась вниз, раздвинула её ноги и провела горячим языком по всей длине. Ким в который раз убеждается, что вкус Манобан намного слаще персика, намного лучше и вкуснее любого лакомства на свете. Она жадно посасывает клитор, играется с ним зубами, ухмыляется, когда чужая рука путается в её волосах, прижимает ближе. Дженни входит языком внутрь, чувствует мягкие стенки, выходит, возвращается туда, где только что была, и продолжает дразнить. Её руки поглаживают упругие ягодицы, сжимают их, разводят в стороны, затем поднимаются вверх, щипают кожу животика, что под ними вздрагивает, пытаются удержать его хозяйку, которая мечется, насаживается на ловкий язык, задыхается, видит перед глазами самые красивые звёзды, сжимает рукой простыни до побеления костяшек. Руки шатенки надолго не останавливаются, двигаются дальше, крутят соски. Сама женщина отрывается от темноволосой, приподнимается и начинает кусать грудь, засасывать нежную кожу, оставляя новые отметины. Всё тело темноволосой в краске, словно Дженни сейчас её рисует, выводит линии, узоры, и под опытными руками вот-вот появится самое лучшее произведение во всём мире - Лалиса. - Как же я люблю тебя, - стонет она, прижимаясь к чужой груди сильнее, коленкой чувствуя, как сейчас в ней нуждается Манобан, которая на неё насаживается, трётся и стонет, когда получает ответные движения. - Ты только моя, слышишь? Только моя. - Она берёт в свои ладошки лицо любимой, поглаживает большими пальцами щёки и целует со всей нежностью и любовью, что хранит в себе лишь для своей удивительной женщины, что кусает её за нижнюю губу, а языком пробирается в чужой рот, ищет язык Дженни, играется с ним, а затем сплетает. Художница с чмоком отстраняется, коленкой надавливает на клитор сильнее, сама насаживается на чужое бедро, что приподнимается, вклинивается и позволяет двигаться, размазывая выделения. - Твоя, - выдыхает Лалиса, закрывает глаза и обнимает Ким, сжимая её плечи, оставляя небольшие следы от отросших ноготков. Только с этой художницей с самой наглой ухмылкой ей может быть так хорошо. Ни один другой мужчина не мог бы дарить ей такое наслаждение. Ни одна другая женщина не могла бы любить её так нежно и трепетно. Она чувствовала, как на коже засыхает краска, она чувствует, как Дженни тоже ею пачкается, как она своим телом размазывает её, как они липнут из-за неё и из-за пота к друг другу. Из-за быстрых движений воздух в лёгких не собирается, и Лалиса его глотает, пытается им насытиться, но шатенка, кусающая розовые соски, посасывающая их, выбивает из неё его вновь, и темноволосая девушка не может никак надышаться. Она ощущает, как вот-вот наслаждение разольётся по её венам, как дорогое вино по бокалам, как им пропитается всё её тело, но она чувствует, что и Дженни уже на пределе, поэтому ускоряет движения бедра, спускается руками ниже, насаживает, помогает двигаться быстрее, и художница благодарит её громким стоном и липкими соками, но Манобан не останавливается: даже, когда сама находится между небом и землёй, хочет доставить большее наслаждение своей любимой. Стук собственного сердца слышен так отчётливо, что кажется, что кроме него ничего и нет. Нет стучащего о стену из-за сильного ветра окна, нет голосов людей и шума машин Парижа, нет сладкого мычания Ким, что прижимается коленкой так сильно, что Лалиса замирает и с громким стоном расслабляется, чувствуя, как ноги дрожат. Вес упавшего на неё тела совсем не ощущается, а вот учащённое дыхание - да. А ещё ощущается, как вздымается чужая грудь, прижимая собственную, и Манобан очень нравится это чувство. Они, как она и хотела, стали одним целым. - Любовь моя, - зовёт Лалиса, поглаживая пальцами рук липкую от пота спину Дженни. Та мычит, трётся щекой о плечо темноволосой, ждёт того, что ей скажут, - ты не закончила картину. Снова. По-моему, ещё на прошлой неделе ты обещала мне, что закончишь, и мы повесим её в нашей спальне... - Вау, - выдыхает Ким, приподнимаясь и заглядывая в глаза напротив, - так у тебя есть силы говорить. - Хитрая улыбка украшает её алые губы, и Лалиса измученно хныкает. - Это надо исправить, дорогая! - И тянется за сладким поцелуем, на который ей отвечают сразу же.