— Всё пройдёт, пройдёт и это.

Когда Серёжа чувствует, что новая волна подходит, он жадно глотает воздух. Старается вдохнуть как можно больше, чтоб до жжения в груди, только бы помогло. Но спусковой крючок уже дёрнули, потому дыхание становится прерывистым, короткие судорожные вдохи, будто лёгкие заполнены водой, выдохи и того короче. Он хватается рукой, пытается вжимать навстречу сердцу, которое в свою очередь будто пытается выбежать наружу. Слов не остаётся, все мысли путаются и клочками разлетаются в голове, остаётся только одна: «я вот-вот умру». Умирать не хочет никто, да и он не при смерти — только ощущения наталкивают. Блестящие точки серпантином витают перед глазами перед подходом темноты. Мычание прерывает подобие дыхания. Воздуха почти не остаётся, и на глазах выступают колючие слёзы. Они прочертят линии до подбородка, и кожа будет неприятно зудеть. Позвать на помощь невозможно, а он и не способен. Сваливаясь на ровном месте, он лишь вдавливает пальцы в грудь, пытаясь унять неравномерное биение. Прорывается шанс на вдох чуть побольше, грудь вздымается, и он тихо гудит вслух, ощущая, как земля уходит из-под ног. На смену приходит другая мысль, не ушедшая в общие клочки: «только бы не умереть». В глазах плывёт, и он вот-вот забудет, где находится. Его слышат. Каждый неотвратимый раз его слышат и через считанные секунды оказываются рядом. Игорь роняет себя на колени перед Серёжей в конвульсии на полу, хватает за плечи. — Посмотри на меня! — старается как можно мягче, а у самого в голосе дрожь — страшно. Красные глаза напротив едва ли фокусируют на нём внимание и словно просят о спасении. — Воды? На воздух? Таблетки? — Игорь перебирает варианты вслух, зная, что каждый раз разное средство. В ответ пытаются покивать и что-то сказать — получается несвязно и с хрипами. Игорь с трудом отцепляет холодные ладони Разумовского от его же груди и сжимает, растирая костяшки, пытаясь согреть. — Смотри на меня. Я рядом. Ты в безопасности. Слышишь меня? — в ответ слабый кивок. Немеющей рукой Серёжа сжимает ладонь Игоря и, кажется, сделать следующий вдох уже проще. — Давай, вдыхаем ра-аз, два-а, три-и, — грудь Игоря высоко вздымается, грудь Серёжи только приподнимается, — вы-ыд-о-ох. Ещё раз, давай, Серёня, дышим вместе, и ра-а-аз, — Разумовский вдыхает уже глубже, выдох получается увереннее. — Справишься полминуты? Я водички принесу, а ты дыши, — Игорь выпускает чужие ладони и приподнимается. — Д-да, — тихонько, совсем шёпотом получается ответ. Быстро перебирая ногами в сторону стеллажа, Игорь громко проговаривает: — Вдыхаем ра-а-аз… Добыв бутылку воды в автомате, Гром подходит к окну, судорожно дёргая за ручку. Та поддаётся, и окно распахивается, впуская в комнату осенний воздух с жухлым послевкусием. Снова летит на колени и, сдёрнув крышку, подносит бутылку к Серёже, одной рукой придерживая того за спину. Тот дышит ещё прерывисто, но вдохи и выдохи хотя бы длятся больше одной десятой секунды. — Попьёшь? — шепчет Игорь, пытаясь перевести серёжино внимание. Тот подаётся вперёд и Игорь легонько наклоняет бутылку. Холодная вода протекает внутрь и вполовину снимает каление в груди. Игорь садится рядом, уперев спину в стену и притягивая крепкой рукой Разумовского к себе. Тот тихо падает головой на колени, хватаясь ладонями за голени. — Не уходи…пожалуйста, — выдавил Серёжа на шумном выдохе. — Не уйду, никуда не уйду, ты же знаешь, — мягко прошептал Игорь, разбирая спутавшиеся янтарные пряди, — ты, главное, дыши. Серёжа вздохнул, передавая Игорю собственную дрожь. Дыхание восстанавливалось, но его потряхивало, как всегда бывало, и слёзы тихонько стекали по лицу, замачивая собой чужие джинсы. Игорь только тихонько утирал их большими пальцами, иногда щёлкая по носу, отчего парнишка почти улыбался. — Всё пройдёт, пройдёт и это. Разумовский усилием воли перевернулся на спину и, поворочав головой, устроил затылок на громовых коленях. — Мне страшно, Игорь. Страшно, что это никогда не закончится, никогда не пройдёт. Страшно, что ты всё это видишь. Страшно от того, что я пугаю тебя, — он держался рукой за чужое предплечье и с каждой фразой сжимал крепче, — и больно за тебя. Ты не заслуживаешь этого, — голос подрагивал, становился то совсем тихим, то чуть погромче — из последних сил. — Ты тоже не заслуживаешь. В жизни вообще мало справедливости, — Игорь как-то непривычно тяжело вздохнул, — мы найдём другого врача. Может быть, он поможет. А я уж на подхвате — чем смогу. — И надо тебе возиться с таким чудом-юдом, как я, — Серёжа посмотрел прямо в глаза напротив, извиняясь одним взглядом. — Если и чудом, то только клубничным, — Гром улыбнулся и заразил этим парнишу, — ты как себя чувствуешь? — Полегче вроде бы. — В этот раз даже без таблеток управились, — Игорь выставил над Серёжей ладонь. Тот в ответ легонько хлопнул, как бы «дал пять». Он поднялся на локтях: — В сон клонит. Ты со мной? — дыхание, наконец, устаканилось. — Иди, я ополоснусь и приду. Сам дойдёшь? — мужчина аккуратно поглаживал твёрдой рукой по спине. Разумовский, кивнув, только коротко улыбнулся и одними губами проговорил «спасибо». Окончательно встав, он доковылял до спальни и рухнул на холодные шуршащие простыни. По одному хлопку в ванной появился свет и неприятно ударил в глаза. Оперевшись о край раковины, Игорь посмотрел в зеркало, которого избегал уже давно. Только под такой иллюминацией удалось разглядеть высохшую солёную дорожку на щеке. Хорошо, что в большой комнате темно было. Сиреневые тени не то что залегли, а скорее закрепились под глазами. Усталый взгляд, сжатые губы, сдвинутые брови. Грому совсем не нравилась картинка в зеркале. Он поднёс руку под кран, и вода автоматически пошла в раковину. Протерев мокрыми ладонями лицо, он взглянул ещё раз — ничего нового. На глазах набежала уже новая очередь слёз, которые он пытался сжать, убить, уничтожить в себе и ни за что не показывать. Иногда не получалось, и он упускал одну слезинку из виду — обнаруживал только по следу на лице. Он выдерживал всё, что оставляла в почтовом ящике судьба, каждый её выверт принимал. Он не мог дать слабину перед трудностями, перед Серёжей. Ему гораздо хуже, а потому Игорь должен терпеть, терпеть за двоих. Каждый серёжин приступ стягивал Игорю горло удавкой страха. Невыносимо трудно было смотреть на искажённого болью Разумовского. Трескающегося на глазах, в конвульсиях, в слезах, умоляющего о спасении из этого кошмара. Грому оставалось только быть рядом, делать то, что может, заставить Серёжу не сомневаться в нём. И каждый день оба, не подавая виду, боялись нового эпизода. Оба боялись не справиться, боялись показать напуганных себя. Не хотели, чтобы их видели такими. И ему оставалось немногое — отпинать или поколотить дома грушу, которая вот-вот сорвётся вниз. Отпустить слезу-другую тогда, когда никто не увидит. Потому что здесь только один имеет право на слёзы, и последнее, чего бы хотел Игорь, так это показаться таким ему — уязвимым, открытым, плачущим. Он утёр лицо полотенцем и, погасив свет с хлопка, вышел из ванной. По дороге скидывая с себя верхнюю одежду, он просто надеялся, что сегодняшняя ночь будет спокойной. Забравшись под одеяло, и тут же оказавшись оцеплённым Серёжей, он закрыл глаза и постарался не думать больше. Просто надеяться, что где-то недалеко счастливый конец. Что этот птенец под боком скоро избавится от этих мучений. Что перед сном он будет ждать грядущего дня, а не бояться проснуться в нём.